Рубрика: other activities

опубликовано на сайте: https://supportyourart.com/columns/sled-na-vashem-peske/

Если бы можно было обойти землю за шесть дней,

то где бы ты отдыхал на седьмой?

Из писем Людоеда к Бахаулле

Даже не знаю, везение это или древнее проклятие, но с тех пор как я посетил эту выставку, за мной увязалось несколько малоприятных сущностей. Они так и норовят все время что-то нашептать, ноют и периодически топают ногами. Злые требовательные людишки. Скорее всего, это все мне показалось. Но благодаря такому соседству или совместному проведённому времени мне практически не нужно было ничего придумывать, а просто навострив уши слушать и записывать. Мерзкий маленький лаканист-аналитик и грубая кураторка с журналистскими амбициями — два маленьких человечка прицепились ко мне. Кто это были? Привидения, или иронические аллегории, а может, просто моё ложное начало во всем этом риторическом нагромождении серых будней. Какая теперь уже разница. В те дни из моего рта текла речь, которой следовало бы настояться, угомониться и наводниться лепетом нашего времени. Но спешность перенести все на бумагу несет всегда собой потери. Текст получился кастрированный и неаккуратный, хотя, с другой стороны, что можно было ожидать от такого коллективного творчества.

В ожидании «комнаты предрассудков» или какого нибудь house of pleasure я иду в галерею и погружаюсь в состояние пещерного страха перед неизвестным и непонятным, перед тёмными сторонами собственной души. Страх от возможности сойти с ума, или, наоборот, стать просветленным. Мне мерещились татаро-монголы и отпечатки пальцев зараженных людей. 

Провозглашенная турбулентность дней способствует особому восприятию искусства. Нынешнее состояние дел так кардинально перевернуло наше настоящее, что теперь путь к выставке может иметь больше сюжетных линий и интригующих историй, нежели сама экспозиция, которая может показаться знакомой и даже высосанной из пальца. Выставка больше не может быть о настоящем, потому что мы перестали в нем находиться. Теперь мы постоянно находимся в состоянии ожидания чего-то внезапного: мы заболеем  коронавирусом или, может быть, полетим на Марс? Искусство, как и мы, больше не смотрит назад и не устремляется вперед, оно застыло в ожидании надвигающейся бури.

Перед тем как войти в галерею, моё сердце наполняется волнением и смешением чувств — между страхом от предстоящего обозрения и трепетом перед встречей с бессознательным друга. Эмоции движимы  свободными ассоциациями и вопросами о том, смогу ли я угадать, что там будет? Делаю внутри себя предположение, что когда-то я уже мог видеть эту выставку или, может быть, — слышать ее. 

Звук  настигает тебя сразу, как ты попадаешь в пространство выставки. Звук от видео не оставляет возможности отвлекаться на другие объекты, и я устремляюсь к ней. 

Параллельно возник шепот — тогда я еще не догадывался, что это может быть, а воспринял как часть экспозиции.

Как можно описать выставку, на которой большую часть времени я говорил об одном южном городе?

Структуру видео из этой выставки, которое открывается в самом конце зала, за поворотом, можно ловким движением руки встроить в аналитический дискурс. В ней сразу заметен нарциссический эффект отражения, описанный в «Стадии зеркала» Лакана. 

Спящий мальчик за письменным столом — это еще одно отражение художника в зеркале, а все работы вокруг становятся отражением отражения. Зритель становится свидетелем расщепленного «я» художника, которое удвоено с помощью отражения на экране. Но стоит отметить, что, избегая собственного отражения в работе, Карабинович инвестирует интерес (по Фрейду) в объекты внешнего мира, как делают это живописцы, и тем самым полностью трансформирует свою практику и образует портал для комфортного перехода в живопись. Особый эффект размывающей рамки в видео отчетливо дает понять, что нашему обозрению явно доступно не все — нечто самое важное осталось за рамкой. Тем самым мы обнаруживаем нехватку художника, которую было бы неплохо обозначить. 

Ты улыбаешься, — наверно, ты хочешь пить.

Я наблюдаю, я ничего не хочу говорить.

Я — змея, я сохраняю покой.

Всегда интересно говорить о том, чего не видно, или оно ускользает, или о том, чего вовсе не было. Теперь я вижу свою миссию как зрителя — не рассматривать выставку, а начать поиски пустот, ловко оставленных художником. Традиция говорить о неважном, переливать из пустого в порожнее, не замечать происходящего и селится в самом центре города была начата много лет назад неугомонными людьми. 

Пилигримами по профессии, художниками по призванию. 

Знала ли история такие сочетания? Чем были наполнены их чемоданы? Как конкурировало между собой это содержимое — утварь для любимого дела или для профессии, которую, конечно, никто не считал таковой? Быть странником — это работа. Мои вопросы могут звучать пафосно, но хозяин пространства разрешил их задавать. В моем прошлом было два объекта, которые я бы хотел выделить. Соприкосновение с ними  обычно вызывает бурю разных эмоций у моих знакомых. Сострадание и уважение, желание подать чаю и расстелить кровать, трепет. Я говорю о двух разных по функциям предметах, которые даже могут конкурировать в значимости между собой. Я говорю о чемодане и письменном столе. И если чемодана в теле выставки не было, то письменный стол, экспроприированный художником у группы Enigma, находился в символической реальности — видеоработе в экспозиции. 

Эмиграции не существует, я змея, я сохраняю покой, — вот что я нашептывал себе под нос, ходя по выставке. 

Нет, ты никуда не уедешь, тебе больше не придётся собирать чемодан, ты посидишь еще за письменным столом, поработаешь. 

Название выставки напомнило мне альбом Битлз «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера», но в отличие от коллективного посыла ливерпульской четвёрки, «Архив случайных встреч» звучит одиноко и отстраненно. Все здесь создано только для художника и только художником, мы сюда как будто случайно попали, потому что кое-кто забыл закрыть дверь.

В этом заметен коллекционерский способ взаимодействия с миром, когда внешний мир становится еще одним способом заполнения внутреннего.

Тут Некий раскидал свои камни, повесил на лианы свои идеи и прибил гвоздями любимых друзей. Так можно сказать обо всем, что мы видим. По периметру расставлен свет, от которого может согреться только умелый морской человек. Художник выдрал раскинутые во времени осколки и перемешал их с личными воспоминаниями и предположениями. Они отдают ветром южного моря. 

Что можно сказать о выставке художника, родившегося в городе, который так точно схвачен в одной из серий документального фильма «От полюса к полюсу» Майкла Пейлина? Серия, снята в Одессе, заканчивается сценой на круизном теплоходе, который плывет из Одессы в Стамбул, где главный герой ведет свой рассказ в объятиях милой девушки, возможно, низкой социальной ответственности, как принято сейчас говорить. Они с наслаждением плескаются в грузовом чехле, который умелые советские руки превратили в бассейн. «Меня зовут Майкл», — говорит он ей, совсем уже не думая об этом городе. Наверно, все его мысли были заняты дамой или Стамбулом. Куда же еще может плыть этот корабль?  

В центре выставки расположены четыре живописные работы — маленькие картинки, как небрежно зовет их сам художник. Они бы легко могли поместиться в том самом чемодане пилигрима и контрабандным путем оказаться в местах, где рыба жирнее, сладости слаще, люди теплее. 

Только остались ли такие места на этой планете? 

На одной из работ можно узнать силуэт одного из «адольфов» организации «Цви Мигдаль» — тех самых наладчиков трансатлантической торговли, в том числе, польскими, украинскими и русскими еврейками, которых они превращали в проституток. Они мыслили глобально и занимались международными поставками. Снова корабли, снова дорога. 

Ужасная глава в истории еврейской эмиграции, в которой еврейская женщина Рахиль не побоялась в одиночестве побороться с еврейской мафией Аргентины. 

Слышали ли Ильф и Петров историю райских яблочек Шолом-Алейхема?

Почему-то хочется возвратиться назад в прошлое, чтобы понять состояние тех людей, которые уже однажды оказались в смятении от ожидания надвигающейся разрушительной волны. Они так сильно хотели увидеть это первыми, что постоянно шлялись в прибое и не заметили, как заняли все свободное место на пляже. Подстилку положить больше некуда. 

Что осталось нам? Плыть до Стамбула? Вспоминать встречу с внуком Зданавича на виле Гарикула или мысленно представить совместный ужин с Робом Грийе в ресторане с видом на Святую Софию. Милый ресторанчик, в котором почему-то нужно класть приборы себе на колени и час смотреть на еду, прежде чем приступить к ней. Меню, кстати, совершенно убогое: жирное оливье с протухшей свининой и кислыми финиками. Украшено все укропом и платить тебе не разрешают, но и без денег не отпустят, а главное требование ресторана — брать с собой ненавистных людей и умолять, чтобы они оплатили за вас ваш счет. Сложные правила в нелегкие времена.

Как жить в таких обстоятельствах?

Мы можем по-настоящему узнать об этом лишь тогда, когда побываем во всех восточных странах и вернемся домой. Как завещал нам Беньямин: четыре раза посетить и четыре раза покинуть свой город. Вот почему на этой выставке всего четыре холста. Это четыре беньяминовские стороны света — его способ обретения дома, родного места. 

Улица без движения, дорогу перекрыла пальма, ты не пройдешь. 

Посреди зала стоит кастрированный указатель без направлений, собранный из сувенирных свистулек. Тут нет больше места для чужеродного дискурса. Никаких полемических оборотов, выбора, куда идти, никто не предоставил. И только маленькая золотистая змея делает вид, что наблюдает за происходящем. Такой простой образ змея-искусителя, напарника по грязным делам, змея-поборника, змея-скептика, змея-должника, змея-бунтаря, змея-развратника.

Торчащая из стены палка-свистулька напротив видео напоминает мне мой собственный опыт столкновения с украинской идентичностью. В поездках с мамой на лечебный курорт Моршин, где за хорошее поведение и выполнение лечебных процедур я требовал различные сувениры, сделанные местными мастерами. Меня всегда манили палки-свистульки. Обладание подобной гуцульской свистулькой стало моим первым столкновением с собственным осколком украинской идентичности, которую закутывали в теплые вещи и активно закармливали. 

Иногда я гоню их прочь, иногда я хочу им петь.

Иногда я хочу забиться в угол, затихнуть и умереть.

Но я — змея, я сохраняю покой.

Сядь ко мне ближе и ты узнаешь, кто я такой.

По моим ощущениям, Карабинович работает с памятью. Только кто об этом вспомнит, когда жадная волна заберет нас всех в море? Пусть он называет это ревизией прошлых событий или меланхоличным взглядом на фрагменты памяти. Для меня эта выставка скорее о будущем, о невозможности найти свое место в этом мире, после всего с ним произошедшего. Выставка об обретении своего исторического сюжета, собственного художественного языка — как однажды в Белграде это сделали художники круга журнала «Зенит». Или же Илья Зданевич, который поспешно переехал во Францию. 

По каким улицам нужно ходить, в каких городах желательно жить, чтобы «оставить след на вашем песке»?

Только музыка может помочь понять настоящее, которое проистекает из будущего. Ведь что такое музыка? Старая истина, которую нельзя ухватить или бегло описать. Новые времена требуют новых мистических ритуалов, которые укажут нам нужное место, созданное специально для нас. 

Нам больше не нужно освежать память, достаточно просто сыграть на сопилке «Нигун Атик» (старый нигун), и настоящее свяжется с прошлым и унесет нас в новые места, которые еще красивее, слаще и теплее, чем прежние. 

Tovu, tovu ohaleinu

ki, ki hamachol hif’tsia

Tovu, tovu ohaleinu

Od nashuva el nigun atik.

10 августа 2020 — 22 ноября 2020

published on the website: https://postimpreza.org

We are publishing the text written by Harry Kraieviets for the video installation of the exhibition «Flooding». The text was translated into Ukrainian by Mirek Bodnar, and you could hear the voice of Yuriy Izdryk in the video.

---

Part 1

Plenty of people dream of such a world, which will be open to a psychotic subject, having completely forgotten that they are quite familiar with him/her, because, in fact, structurally our personality is absolutely similar to paranoia, its structure is constituted in the same form as the notorious delusion of an «ordinary madman».

Although in case of the subject in delusions, who drowns in their own abyss of madness, without ever being able to symbolize their desire, to hold it in the whirlpool of aggressive transparent water, s/he, unlike the desire-obsessed neurotic subject, who rinses their desire in a small stagnant pond, which has been overgrown with mud and algae for a very long time, can even command some respect to a certain degree.

After all, our madman really cherishes hopes or simply tries to heal up, to get rid of the split «I». To some extent, s/he just wants to build a dam, thereby protecting their own nature from aggressive waterfalls and saving residents from sudden floods, which most often occur in the spring or during the full moon.

Having been observing the people, drowning in delusions, for a long time, I have caught myself thinking that they have certain freedom or perhaps, to be more precise, certain independence.

Empty eyes filled with the reflection of the Real, watery lenses that have never looked for an answer to their own madness in the other. You may have visions of icy fear, cold or something eerie in the area of the solar plexus, but this is just a hole, which for us is covered with the imaginary, it creates a draft, and this wind makes us feel chilly. But you should not expect real flooding if your unconscious is not in the open air, but rather looks like a pool with swimming lanes and stairs for convenient plunging into it. The psychotic subject’s attempt to explain to themself what it all means, in the hope of settling the world, seems quite confident. Many will even say—«but s/he knows what s/he is talking about», or «in their time there would not be such a mess.» Perhaps they will even vote for him/her and elect him/her as the chief.

In this case I am describing only the analyst’s «innocent» position in the office, when s/he simply tries to listen to the delusions, without analyzing hallucinations by their form, but rather becoming a devoted secretary, scrupulously trying to find out the smallest details and meanings in the insane’s setup, trying to penetrate the fabric of a series of the signified ones, mixed up in a non-random order at all.

In the patient’s attempt to attest to their special attitude to a language, we are safe until we accidentally introduce our own meaning, therefore, in such a situation analysts would rather block the pipe than patch it, rather solder the nodes that will save the subject and us along with him/her from sudden flooding of the body with pleasure.

But I am more interested in the condition of a flood, not a leaky pipe, the larger scale of the event in which you do not choose whether to be in it, it just happens and continues in its own temporality until the dove returns, like in Noah’s case, or someone eliminates its cause in a radical way. The metaphysical abyss, the horror of non-existence or, as the president of the globe Schreber aptly called it, the murder of the soul, a small crack that suddenly appeared with the other.

Then, when you have found yourself underwater and have got in the lower abyss, what you will want all the time is not faith, but the knowledge that the flood will surely end, the subject will stop enjoying, flooding everything and everyone around with their signified ones, someday this will stop or the savior will come and turn off the faucet. The symbolic irreal begins covering everything around, you drown, the language stops oppressing the real, you witness the death of the subject.

Part 2

While describing the event in which the symbolic returns in the form of the real, it is more reliable to use the avant-garde language.

The avant-garde was the only movement in which delusions ceased to be labeled as something dangerous, the main character no longer needed to reach the state of madness gradually, it arrived all of a sudden and immediately clarified everything in hindsight. It even seems to me that in the avant-garde practice, psychotic episodes have become a point of clarification or bringing clarity with the help of the other language to the world of machines.

Returning to the clinical picture of psychosis, it is important to remember some of the tendencies which may be inherent in the subject, that has driven people into his/her own hallucination, plunging them into terror, throwing the consciousness of the masses into the vortex of the boundless Ocean of Chaos. The thirties and forties of the twentieth century seem to be an excellent example: at one point Europe and above all the Yiddish culture, a construction that is certainly neurotic in its nature and discourse, with a clear craving for Art Nouveau, a culture of a constant search for the lost object and of worshiping the Father-Name in all forms, from love to oblivion, suddenly found itself flooded with pleasure or, so to speak, got under the dominion of the orgasming avant-garde. The stray avant-garde turned into the patient who lost touch with reality, began speaking its own language and hearing the voices of the Nibelungs. The delusions of grandeur of the completely inverted consciousness plunged everyone into water, and this is not at all the case of Atlantis-utopia that disappeared to remain a utopia, but rather the aggressive uncontrollable machine that runs on the fuel of the ideological war.

Voids after flooding become visible, such is the effect of water. It will always find itself a place where to seep through, pleasure circulates, and this makes the body hurt, the body suffers.

Such a situation is similar to the first important event that a child faces at birth—only exactly the opposite. But we know from history that only the antithesis can provide the understanding of what is happening. Birth trauma is experienced by everyone who has managed to break out of the mother’s womb and to meet the total abyss of the outside world. But unlike the people who fell victims to a flood, a child experiences the total horror of losing a protective shell. The first cry symbolizes this horror.

The event that throws out of the inner into the outer, the arrival at the new infinite light darkness of this outer cosmos and the encounter with the mother object plunges the subject into the infinite space of something else, that entails fear. But at the same time, this event presents peace, warmth, and even perhaps albeit object still love.

We are talking about the situation to which it is impossible to adapt: getting back into the womb (and here I use the word «womb» rather as a metaphor for a closed shell from which it is possible to come out voluntarily or when the time comes), people found themselves at the event similar to an aphasic squall of the chief who is in delusions. And, naturally, they suffocated in water, not being able to fight back, because this requires time for adaptation, a place for preparation. There is no time for that underwater.

It is impossible to adapt to a flood without having gills or scuba diving gear. The only chance is to go aboard a ship and to wait, but the victims of the Shoah were not given such an opportunity.

Although there was an imitation of fleeing to a ship, because when a person flees, s/he certainly takes with them only the most necessary things and jewelry—exactly what the Germans ordered the Jews to take with them. In such a way the victims found themselves in the metonymic lake of the signified ones, became hostages to the event that entailed the lack of a meaning or, as it is customary to say today, an empty sign.

April 26, 2023

Опубліковано на сайті: https://supportyourart.com

НЕИ (1): «Новое еврейское искусство» — безымянная, анонимная, бесчеловечная практика. 

У нашей группы всегда разные определения, мы столики. Иногда это может быть «культурное объединение», «профсоюз деятелей и деятельниц културы», но и названием «общественная организация» мы не брезгуем. 

Мы слышали голоса, кричащие, что «Новое еврейское искусство» — это некая насмешка над активизмом и политизацией искусства. Мы же вторим о повторе и пересмотре «Культур-лиги» (єврейська культурно-просвітницька організація, яка діяла в 1918—1924 роках — прим. ред.). Искусство — последняя часть аббревиатуры НИЕ — это как борьба с собственным симптомом. 

Небольшой пример — афиша нашего недавнего представления в Киеве была вдохновлена обложкой 4-го номера журнала «ХЖ». Даже в такой незначительной детали, как афиша, мы внедряем свой художественный метод. Как правило, афиши выставок безлики и абстрактны — видимо, авторы не могут прорваться сквозь иконобрческие запреты на изображение ликов. Мы же поместили на афишу лица двух участников, вторящие фотографии Бренера и Гии Ригавы. Это не афиша выставки, а постер рок-концерта. 

Про форму

НЕИ (2): Наше недавнее киевское собрание — не перформанс — это скорее театральное упражнение.

Перформанс — это зачастую еще одна форма активизма, а наше выступление — перверсивная практика, где акцент стотит вначале на голосе, а затем на объекте в виде фигуры, выходящей из помещения. 

Про назву об’єднання

НЕИ (1): Выбирая название, мы были заражены спирулиной NSK.

Новое еврейское искусство — шутка и способ указания тенденциозности искусства быть модернистским. 

Я думаю, что это прямо воплощение дискурса о новом. При этом все то, что мы делаем, в нем не стоит обещание чего-то нового, оно больше завязано на каком-то объекте, взгляде на объект, и когда ты на него смотришь, то там нет никаких смыслов нового. 

Про структуру та назву події

НЕИ (2): Очень важно название собрания — «Липа” или понедельник начинается в субботу». Тут присутствует семантическая игра вокруг липы: Липки — район в Киеве, липа — дерево, липа — как блатное обозначение фейка. Фейковость и разного рода манипуляции лежат в основе темной стороны нового еврейского искусства. Также есть приставка, которая связана с аллюзией на братьев Стругацких, немного переделанная на еврейский лад. 

НЕИ (1): Для меня это очень важная книга. В самой книге есть три части: «Суета вокруг дивана», «Суета сует» и «Всяческая суета». Мне кажется, что это хороший код и дешифровка к тому, что происходит в новом еврейском искусстве. 

НЕИ (2): «Липа” или понедельник начинается в субботу» имеет четкую хронологию и структуру. Я обозначал начало события с помощью совершенно мудацкого звона в колокольчик, по театральному состоявшемуся 3 раза. После этого за закрытыми дверьми происходил вывернутый наизнанку психоаналитический сеанс. Сеанс психоанализа длился около получаса. Обычный непримечательный сеанс, один из миллиона, которые происходят каждую минуту по всему земному шару. В конце произошел определенный сбой и мы увидели фигуру.

Появление обнаженной фигуры психоаналитика, ее предъявление участникам события — и есть кульминация. Он исчез, растворившись в человеческой массе. 

НЕИ (1): В психоанализе, а особенно в том, к которому я принадлежу — лакановской школе — лежит структуралистская практика, основанная на языке. В нашем театральном упражнение главная героиня, Липа, впадает в психоз. Мой текст, который мы также представили, по своей языковой структуре совершенно другой. Он становится геополитикой, как будто говорит народ Украины за какого-то господина. Текст это отсылка к  делезовской идеи: сумасшествие или бред — всегда геополитика. 

Следующий ход — мужское тело психоаналитика было расписано означающими. Это уход в реальное: когда случается психоз, все затопляется, все становится будто под водой и подчинено словам невпопад. И самое интересное, что я заметил в конце — никто не стал на флаг, который являлся одновременно саваном, лежащем на полу и прикрывавшим пылесос. Он не был затоптан. В процессе был выявлен страх топтать флаг, хотя он был положен специально, чтобы быть испачканным. 

Опубликовано на сайте: https://prostory.net.ua/

Эпоха не уходит в точное время, она перетекает из одной плоскости в другую, из старой данности в новую. Вы можете искать точки пересечения, если вам это нужно. Мне же всегда было важно найти границу, стать между. Там всегда можно быть невидимым, уйти в небытие, а значит в вечность. Каждый день теряю время, на носу 24 проекта, завязано больше 35 людей, и это если не считать их семей. Год совершенно неудачный, 8-ка на конце. В голове уже все давно пересеклось, писать на бумаге нет времени, люди начинают давать заднюю. Еще и угораздило мне попасть в эту столовую, тут одна свинина, а я Нахманец, мне нельзя, еще не дай Б-г какая-то Литовская морда увидит. Лёнчик умер, а я живой как никогда, потому что тут жарко в этой Затоке, и меня что-то все время муляет, я уже забыл что. Мерзкая столовая, еда, кстати, вкусная, я бы тут убрал все эти столы, отличное место под проект, перевез бы музей суда в этот ангар, а стулья бы и раздаточную часть в музее поставил, и всё бы стало на свое место. Эти пидарасы ничего не понимают, тут девочки с «вот такими губами», тут по-другому действовать надо, заходить с другой стороны. Интересно, как его похоронят? Как они меня достали этими всеми рассказами про это современное искусство, эти Малевичи, я уже не знаю, куда от них деться. Ещё перед смертью сходить на такую ужасную выставку. Отбивную с сыром и макароны, полить подливкой. Как меня занесло в эту столовую, помню, как мы с моим другом были в Каменец-Подольской крепости, там ещё через ручеёк на горе большой крест стоит. Говорят, что именно в этом месте Кармелюк был убит из засады шляхтичем Рутковским; по преданию — не пулей, а серебряной пуговицей. Мы такого не подымали, человек Тицианом торговал, а я тут в этой столовой. В момент размышлений ко мне подходит маленькая девочка, и тут я вспоминаю про свою клиентку, ведь я на съезде психологов, клиентка все время говорит про папу, мол он злой, осуждающий, только кричал и ругался. А он талантливый, юмористичный, понимающий, да еще и с красивыми глазами. А причем здесь Каменец-Подольск. Вспомнил, так вот тот друг, с которым мы были в Каменец-Подольской крепости, кстати, первого эшелона человек, всё время меня ругал, что мы там в херовой гостинице остановились, а приехали по серьёзному делу. Мол серьёзному делу — серьёзная гостиница. А я тут в этой столовой, как-то не к лицу. Вот ревностно как-то к нему относились все, бежать по вертикали сложно. Умер от сердца, не выдержало, третей ДАДЕ не бывать, последний проект.

Затока 08.08.2018

опубликовано на сайте: https://supportyourart.com/stories/bez-nazvy-pro-poeziyu-igorya-chaczkina/

Не многие знают о существовании понятия «Одесса Игоря Чацкина». Скорее всего, это миф, и может, он вообще говорил о другой Одессе. 

Но мне удалось подслушать у старожилов города, людей с черными злыми руками. Они, ворча и прикусывая губы, вспоминали об этом метафизическом запотевшем пузыре — Одессе Игоря Чацкина. Старики на кончиках дряхлых языков передали мне предание об этом городе, полного потных тел, которые набивались в трамвай №5, уходящий прочь от душегубки под названием Аркадия. 

Иногда некоторые пейзажи Одессы напоминали мне эту чацкиновскую Одессу, может, реконструированную или полностью конституированную мной, а может, и подлинную. 

Она отличалась удивительным, специфическим тембром оранжевого цвета, струящегося из окон ветхих домов. Забрызганные окна, поглощенные ярким оранжевым цветом, хочется надкусить, лизнуть. Плотность сладострастного мутного цвета подсказывала, какие сцены могли твориться за ними. Толстеющие люди взрывались прямо на кухне вместо своих скороварок, создавая оранжевый водяной пар, энергетическое свечение вокруг домов. 

Мне удалось застать тот город, увидеть его ускользающий край, надышаться запахом, наслушаться косноязычного логоса, утонуть в нем. Вся жизнь тогда делилась на две стороны одних окон. Любая сцена из этих окон превращалась в метафизическую вакханалию, перерастающую в вопли голодных рыб. Крики взорванных жабр пробирали до дрожи. Гнет этого вездесущего звука порабощал наши тела, и мы качались в такт ломаных ритмов. Ты мог ходить из точки в точку, но покинуть это пространство не было ни малейшей возможности. 

Буквально в тот же час как ты хотел ускользнуть из пропитанных морской солью рук этого чацкиновского города, он брал тебя в свою пасть и выбрасывал на жаркий, грязный песок. Истеричная, предельно нагнетенная обстановка бесконечного хаотичного повторения и прерванного удовольствия.

Есть одна давно забытая пьеса, написанная Александром Пуату, под названием «Ложка без Горки». Так вот, жизнь в этой Одессе была именно такой — жизнью в ложке без горки, в пустоте, наполненной грязью и упавшими карнизами, серо-желтыми камнями, маленькими осколками старых памятных мест. 

По легендам, Чацкин никогда не покидал Одессу — субъект не может покинуть тело, тело без субъекта — ничто. Мы все в то время были субъектами Чацкина. Людьми, которые приходили греться у потрясающего света из окон, стареньких окон одесских домов. За ними обитала какая-то невероятная насыщенная жизнь. Выходя из этих окон, ты попадал в однотипные дворики, дома, пронизанные метафизикой и вывернутые наизнанку. 

Помню, меня тогда не покидало ощущение нахождения вне всего. Такое тотальное небытие, заполнившее протухшие подъезды. Заходя в них, на меня нападала необузданная хтонь, неуправляемая сила одесской парадной, пропитанной мочой и запахом тел, изрядна пострадавших от песочных пыток. 

Мы были выброшены, мы были в пекле, в грязи. Мы не сидели на кухне в компании простых обывателей, откуда исходил свет. Мы были в окружении стихии желтого камня. И этот желтый камень оттенялся этими чацкиновскими окнами, предавая ракушнику этот оранжевый, даже алый цвет. 

Скрытая, но ощущаемая теплота окон, универсальная власть их цвета заставляла падать на колени и просить, чтобы сторукое чудовище покинуло, перестало мацать и засовывать свои потные руки. Чуть-чуть гаденькие, загнивающие окна наилучшим образом передавали это чацкиновское восприятие города, пронизанное причиной желания, и при этом абсолютно далекого от того самого желания.

Нет больше этого города, его не может быть. Он сам так пожелал. И в тоже время он есть, и иногда его можно встретить, поднимаясь по прогнившим чугунным лестницам, проходя по Приморскому бульвару, поворачивая на Красную улицу. 

Мы были оранжевыми камнями, отраженными в окнах чацкиновской Одессы, зажаренными до предела сгустками песка, брошенными в беспричинное одиночество сухого южного края.

15.06.2021

The exhibition was created during the first COVID-19 lockdown. The team of Noch gallery had to interrupt its regular monthly exhibition schedule. Then we decided to make an exhibition based on the virtual space of an antique sale web platform. With this exhibition, we managed to activate the social fantasy of the audience and started looking for new ways of representation for artists. Additionally, we wanted to infiltrate the basic matrix of the internet platform. Back then, we were unable to meet and study art and talk about it due to legal restrictions. Searching for a new landscape for expression, we came to digital reality. But we didn’t want to simulate reality. Instead, we intended to create a new dimension for exhibition and communication. So, it was a classic case of appropriating the territory, that was unintended for artistic purposes. The distinction between similar artistic actions of modernity and of the past lies in that the action takes place not in a public space of Euclidean reality, but on a virtual landscape. Having introduced contemporary art into a context initially not suited to include that, not only did we trial the limits of the high vs. profane (since culture mostly keeps coding art as intended to exist on the ‘higher planes’), but also followed the tradition of takeover actionism.

Noch offered artists to participate in a virtual exhibition in the digital space. OLX trading portal was chosen for that purpose. This platform features such interaction options as sell, exchange, or giving free. In each case, the artist chose among the options himself.

Artists: Nikolay Karabinovych, Mitya Churikov, Maria Silchenko, Lisovenko Ekaterina, Daniil Galkin, Vladimir Chigrinets, Anton Tkachenko, Anita Nemet and Olan Nemet,Alina Sokolova, Alexey Salmanov, Alexandra Kadzevich, Tutaj Tymczasowsky

“MYSTERY”

performance, group therapeutic sessions, Dzherelo art space,
Kyiv, Ukraine, 2021

SUBLIMATION — THE FATE OF THE MODERN SUBJECT

Open lecture, Part of the public program “New Spirituality”, Future Generation Art Prize 2021.
PinchukArtCentre, Kyiv, Ukraine

The concept of sublimation entices us with the promise of liberation from the frustrations of the body and the path to freedom of the spirit. However, the images of this liberation have changed throughout history along with culture. In his lecture, Harri Kraievets travels from the Baroque to the Postmodern to capture the transformation of the concept and clarify its original meaning. Sublimation is always a scene of two, says the lecturer, and offers us to find out what motives lead the modern subject to this scene, and what role the artist plays in it.