Exhibition,Hoast artist-run space Vienna, Austria,2021 In collaboration with Nikolay Karabinovych
New Judische Kunst introduced a store of broken magic items. Broken musical instruments arrived at the store from Eastern countries. The store owner’s grandson takes in the refugees. He wants to integrate them, but he fails. The exhibition becomes a backdrop for a radio play that was previously created by the artists. A mysterious story about a new political class.
“Insubordinate” Exhibition within the Research Platform of the PinchukArtCentre and PAC UA programme 2024
PinchukArtCentre, Kyiv
May 31, 2024 — July 14, 2024 The exhibition was created by: Alexandra Kadzevich and Harri Kraievets
Curated by Nikita Kadan
The exhibition “Insubordinate” presents the practice of two artistic communities that were active in Odesa at the turn of 2010-2020. Practically, it is about the “NOCH” gallery and a temporary collaboration that operated in the space of the former shipyard (SRZ-2) and consisted of Dasha Chechushkova, Illia Todurkin and _*.
The “NOCH” gallery, which functioned in the studio of the artist Oleksandra Kadzevych (co-initiated by Harry Kraievets), was a place where experimental projects were conducted which could not take part in official or commercially oriented art institutions in Odesa.** At the same time, it was a place where microcommunities were formed and considered as an alternative center of gravity for the independent art scene. For this exhibition, the “NOCH” team decided to show the works of Odesa-based artist Andrii Lavrykov (Borman), which is an echo of the gallery’s Odesa program.
The group of Chechushkova, Todurkin and _ was a part of a rather massive and multifaceted artistic movement in the shipyard. This community, which defined itself through the idea of “coexistence”, had the hallmarks of a sect, family or mystical union. Now, after numerous transformations and even after its formal dissolution, it still influences the worldview and style of a wider range of young Ukrainian artists.
These two groups were united by the idea of staying out of the struggle for power in the cultural field, and avoiding domination and subordination relations altogether. In other words, they were united by a desperate attempt to “just be” in their own unique way, not competing with any other. Being insubordinate often signifies marginality. At the same time, the insubordinate is freedom of maneuver, a possibility of an unexpected, paradoxical and life-saving response where the power-oriented logics of competition, populism and ideological subservience lead artistic movements to a dead end.
“Insubordinate” is an exhibition about the possibility of thinking separately and uncoordinated in moments of powerful social consensus. Essentially, it’s about the loneliness of art as a form of its political nature.
Insubordinate. It’s easy to say, it’s hard to do, and it’s even more so today when the topic of “dissent in the fortress during the siege” is back again.
When you make art, you look for an angle from which no one has looked before. Another place. As a matter of fact, art is an eternally “different” matter in a row of endeavors and activities of humanity. When the big “We” asserts its authority, art transitions from a vital source of questioning to an object of skepticism, suspicion, or even disapproval. Discussions regarding the necessity of doubt or criticism are postponed until post-war times. But who said that all wars must ever end?
Being an independent venue for non-commercial artworks or non-mass-media-oriented exhibitions in Odesa from 2019 to 2021 was truly dignified and sublime. You were like an open window that saved the then Odesa stage from suffocation. And also a window as a possibility of escape.
Now, three years later, you are back. Sending greetings across the border that cut through time and space. You return as a reminder of a time when the breath of history felt like a breeze from the sea through an artist’s studio window. And then came Never. More precisely, Nastalo Nikogda. The wind of history blows cities and museums to pieces. The earth was formless and empty, and darkness covered the deep water.
Why Borman’s exhibition is here on the fifth floor is clear. The Parable of the Rich Man and Lazarus. And then there’s that irony – whether it’s the “Odesa-style” or the “contemporary-artistic” anecdotalism – that even seeps into obituaries.
You come here like ghosts from the infinitely distant times of Borman. Or Roitburd. Or Kulchytskyi. Or Voitsekhov.** But do you have another window open where you are now?
You can’t see your friends through the steam, and you can’t see people at all through the black smoke.
Khrushch: “Guys, just looking at you, it’s sickening not only to be Ukrainian but even to be human.”** These words should be remembered in moments of identity crisis.
You made an otherness in your place and time. It worked like liberation. Now your otherness is “another place” and “another time.” It works like an echoing reminder.
Anyway, sometimes it is enough to remember that the window was here. And that there was a place to light a fire.
Sometimes I imagine Noch Gallery existing in a country with a curfew.
N.K.
*Never Has Come (Nastalo Nikogda on the poster) is an exhibition by Nikolay Karabinovych at the Noch Gallery on June 18, 2021. **Andriy Lavrykov also known as Borman (1975-2017), Odesa underground artist. Oleksandr Roitburd (1961-2021), Odesa artist and a cultural actor. From 1997 to 1999, served as the Board Chairman of the Soros Contemporary Art Center in Odesa, followed by the role of Director at the Marat Guelman Gallery in Kyiv in 2002, and subsequently held the position of Director at the Odesa Art Museum from 2017 to 2021. Myroslav Kulchytskyi (1970 — 2015). Odesa artist and curator. One of the pioneers of media art in Ukraine, created a number of video works in co-authorship with Vadim Chekorsky. Leonid Voitsekhov (1955-1918). Odesa artist. In the early 1980s, he was one of the founders of the informal Odesa conceptual group. ***Valentyn Khrushch’s saying that circulates in legends. Valentyn Khrushch (1943-2005), Odesa non-conformist artist, one of the key figures of the Odesa artistic underground in 1968-1982.
Let’s delve into the very darkness that embodies the essence of those who reside within it. We all have complex, sometimes psychotic relationships with the cities we live in, trying to find a center capable of reconciling all contradictions. It’s like searching for the eye of a storm, which requires a new kind of support akin to chimeras of immense magnitude, embodying worthless realities whose reference point is not a true starting point. Beyond this center lies chaos.This central place, which could serve as a foundation, is reminiscent of a skirting board in an apartment, unnoticeable but crucial to the structure. Let’s find this center, this place through which one can physically pass.Think about what must have been important here long ago, before all this, which now seems unnecessary to us. But over time, it becomes inevitable, as if part of an endless chain of events. Where are we now? And have I not remained in this place? As opposed to a space without an obvious center, which also has a right to exist. Alexandra Kadzevich
Harri Kraievets in collaboration with Tomi Hazslinszky A Pair of Friends Can’t Be Seen in the Steam, 2024 Audio, 4’55»
Andriy Lavrykov, also known as Borman (1975-2017), was an Odesa-based underground artist. He participated in a number of exhibitions in Odesa in 2000’s-2010’s. He had a solo exhibition «Splashes» in 2012. Lavrykov’s works are created from the poorest materials, and their exposition was often the result of a budgetless self-organization. The works from the series «Splashes» are made of wire «baskets» (the so-called muselets, which are used to fix the corks in sparkling wine bottles), flattened by jumping on them. Latin inscriptions are added to these wire figures (for example, Tinnementum — «tinnitus»).
Based on a sketch by Andriy Lavrykov (Borman) Fountain of the Future, 2024 PET bottles
Andriy Lavrykov (Borman) from the series «Splashes», 2012 Paper, wood, wire
Anonymous author portrait of Bormann, 2014 Photography
This catalog presents projects documentations from twenty-nine artists who exhibited at Noch artist-run space between 2018 and 2021. This is the second supplemented edition, now including exhibitions from 2021. The initial edition, published in 2020, was made possible with the support of CEC ArtsLink and Open Place.
ABWÄRTS! lebt, genau wie Bert Papenfuß! Renitenz, Baby! Der Terror hält Dir die andere Wange hin! Weiter geht es mit dem Krakeelen gegen Kommerz-Kultur, Roderich Kiesewetter und das Schnöde überhaupt. Die Zeitschrift versteht sich weiterhin als Stachel in einem Fleisch, das eventuell schon zu welk ist, um die Penetrierung überhaupt zu verspüren.
Im Heft finden sich unter anderem Hommagen an Elke Erb und Helga Paris. Es lesen Henryk Gericke, Harri Kraievets, Julia Langer, Jannis Poptrandov, Henning Rabe und Kristin Schulz. Durch den Abend führt Iron Henning.
«ЧЕРНЫЕ КНИГИ»: ДИАЛОГ НИКИТЫ КАДАНА И ГАРРИ КРАЕВЦА
17-18 липня в одеській artist-run space галереї Noch відбулася виставка Нікіти Кадана «Чорні книги». Your Art публікує розшифровку тексту екскурсії по виставці, яку спільно провели художник Нікіта Кадан і cокуратор галереї NOCH Гаррі Краєвець.
Гарри: Передаю слово Никите Кадану, автору выставки «Черные книги». Он сейчас проведет экскурсию.
Никита: Мы с тобой вместе проведем. Сначала я, потом ты. Маршрут короткий. Спасибо, что пришли. Я расскажу про несколько работ, которые представляют выставку «Черные книги». Сразу хочу очертить примерный контур: это ряд объектов, которые составляют цельную композицию, но при этом некоторые из них существуют как самостоятельные произведения, а некоторые, при изъятии из этой композиции, останутся скорее документами и свидетельствами.
Здесь есть скульптура — это обожженный и распиленный ствол дерева, между частями которого спрессованы несколько обгоревших книг. Рядом проекция фотографий, некоторые из них, возможно, могут быть узнаны вами.
Здесь есть фотографии галереи Павла Гудимова, сожженной в 2009 году. Галерея была сожжена после презентации в ней литературной квир-антологии, после угроз ультраправых организаций, но виновные поджога не были найдены. Здесь есть кинотеатр «Жовтень», подожжённый крайне правым активистом, после показа фильмов из ЛГБТК-программы кинофестиваля «Молодость». Здесь есть горящий киевский и одесский Дома профсоюзов, есть изображения обстрелов жилых кварталов на Донбассе. Есть горящий Дом Руссова в Одессе. И здесь есть сожжение активистами неонацистской организации С14 ромского поселения на Лысой горе в Киеве. И одно из многочисленных факельных шествий последних лет. Наверное, это все можно определить, как «огни современной Украины». Вполне представляю, что этот ряд можно по-разному прочитывать, использовать разные политические оптики. Можно обратить внимание на то, насколько празднично выглядит соседство изображений обстрелов, похожих на фейерверки, и факельного шествия.
В следующей комнате есть обгоревшая полка с отпечатками книг, она найдена на месте пожара. Рядом фотография, бывшая частью некой советской пропагандистской выставки в Италии, сделанной агентством ТАСС. Я нашел ее в Милане в архиве, фото подписано «Курортный городок “Донбасс” — здравница шахтеров». На фасаде здания вывеска: «Коктейль-бар “Уголек”».
На стене рисунок — вольная копия рисунка Матиаса Грюневальда «Читающая Дева Мария», которую я сделал здесь в «Ночи», как и скульптуру. Складки одеяния в нем напоминают страницы раскрытой книги. В последний момент я добавил к этим складкам вот такое личико «дурачка», младшего брата Беньяминовского Ангела истории. В работе «Тезисы о философии истории» Вальтера Беньямина есть известный образ Ангела истории, которого вихрь несет спиной вперед, а лицо его обращено назад, к бесконечно умножающимся руинам. Я представил такого «читателя сгоревших книг» — глупого младшего брата этого Ангела. На полке напротив — изданная в Веймарской республике книга, раскрытая на странице с репродукцией этого рисунка Грюневальда. Вся выставка связана с тем состоянием жизни в горящем доме, которое свойственно современной Украине. А также — с некой культурой умалчивания, в которой определенные болезненные темы обходят стороной и таким образом люди могут как-то прожить в одном городе, на одной улице, не поотрывав при этом головы друг другу. Эти зоны умалчивания, ритмически повторяясь, создают некий орнамент, а орнамент, в свою очередь, образовывает некую машину. Зоны умалчивания работают как шестерни, они крутят друг друга — это что-то вроде заводного механизма. В работе над «Черными книгами» меня интересовали способы умалчивания. Способы сделать так, чтобы молчание стало не менее внятным, не менее артикулированным, чем речь. В какой-то момент обитатели некоего места на карте решили, что описать всю сложность происходящего с ними они не в силах, тем более, что они говорят на слишком разных языках. И у них возник договор о молчании. Потом молчание стало развиваться и совершенствоваться, обрело внутреннюю сложность. Начались дискуссии молчания, возникла публицистика молчания, поэзия молчания, гимны молчания. Но при этом огонь продолжал пылать. На огонь, как известно, можно смотреть бесконечно. Он перемещается, овладевая все новым материалом, а выгоревшие зоны оказываются каким-то безупречным свидетельством: вот перед вами уголь, пепел, — они говорят сами за себя.
Фото: галерея Noch
Сейчас я бы хотел, чтобы прозвучал совсем другой текст экскурсии, потому что я обратился к Гарри как к практикующему психоаналитику, чтобы он не просто сделал описательный текст к выставке, а проговорил эти же проблематики со своей точки зрения. Его текст, который можно прочесть здесь, на стене, я считаю совершенно самостоятельным произведением, которое находится с моими работами в диалоге. Так что я передаю слово Гарри.
Гарри: Спасибо. Когда Никита мне предложил написать текст, в моей голове появилась дилемма. Какую форму выбрать для текста? Моя практика написания текстов тесно переплетена с моими речевыми практиками в кабинете аналитика. Но как с помощью языка описать фигуру молчания?
Мне пришлось воспользоваться самым радикальным, как мне кажется, методом из речевых практик, существующих на сегодня — Оперой. В этой практике речь на себя берет больше всего внимания и превращается в вокал.
Когда я говорил с Никитой о выставке, я не видел еще ту картинку, которую он нашел в Милане, и не знал о баре «Уголек», но уже в процессе разговора, я совершенно точно понял, что пространство, в котором мы живем — полностью прожженно огнем и покрыто пеплом. Оно все состоит из пепла, которое ты можешь уже увидеть в воздухе, и ты сам уже состоишь из этого пепла. И, однозначно, название оперы «Уголек» пришло совершенно в незнании, что есть такой бар «Уголек». Это творческая случайность или удача. Мы словили это речевое означающее, которое находится в нашей речи, и оно явно передает все события последних лет.
Если начать говорить о том, о чем мне важно. Мне, конечно же, важны события, которые связаны с нашим городом. Потому то мы все знаем, что оставаться жить в нашем городе, — это позиция. Каждый, кто живет в Одессе, еще со времен Кандинского, сталкивается с вопросом жить в этом городе или не жить.
Помнят ли меня в нем? Конечно же, те события, которые у нас происходят, будоражат меня. Восемь зданий, которые сгорели за последний год, — эти все пожары откликнулись в нас. Появилось желание назвать эту цепочку событий каким-то таким словом, которое бы обозначило элемент жертвоприношения в ней.
Потому что, как будто в этом есть, какая-то такая потребность.
Но, конечно же, мы не позволим себе этого делать. Потому что у истории есть такая проблема, что как только ты в нее начинаешь входить — в эту реку истории мочить свои ноги, то рано или поздно ты выйдешь на один из берегов. Но задача аналитика она всегда должна быть где-то «надпозицией», не принимать никакую сторону. И в момент когда ты не принимаешь никакую сторону, тебе очень сложно вообще о чем-то говорить. Так и было принято решение написать оперу, о таком неком пути возложении себя на алтарь. Отдать жертву. Но что такое жертва, как я ее вижу? Это не когда ты отдаешь животное козла, или кого-то еще, а когда ты отдаешь какую-то важную часть себя, тот кусок, с которым ты не можешь расстаться.
Фото: Валерія Наседкіна
Вся выставка пропитана каким-то запахом пепла. Это пути к тому, чтобы сгореть или чтобы тебя сожгли? Тут уже совершенно непонятно. Для меня важно, что когда я занимаюсь обычными текстовыми практиками — никогда не пишу размышления. Потому что в этом нет никакого смысла. Но здесь оно, наверное, было специально оставлено. Потому что очень важно, занимаясь анализом, правильно войти в структуру собственной мысли. Прочувствовать структуру происходящей реальности. То место, в котором мы стоим — это место, которого не существует на самом деле.
Поэтому Никита говорит, что совершенно неважно, — узнаете вы эти фотографии или нет. Ну и эта ситуация в городе когда говорить — это значит быть частью чего-то, приводит к замалчиванию. А в дискурсе политическом — замалчивание — это исчезновение. Как только перестаешь говорить — тебя сразу не существует. Если смотреть с аналитической точки зрения, то дискурса политического не существует, существует только дискурс господина.
Для нас замалчивание имеет какую-то другую коннотацию, другой смысл.
Никита: Само стремление стать вне — не становиться ни на один из берегов, переводит политические противостояния в клинический режим. Мол, дурачье грызется, а мы посмотрим со стороны. И сам этот элитизм, псевдоэлитизм, крайне порочен. Смотреть на конфликт по-настоящему возможно лишь с той же почвы, стоя на тех же углях, что и, собственно, конфликтующие. Взгляд сверху, из безопасности, — это обман по определению. И очень важно, что мы стоим все равно на той же горячей почве. Мы не заняли место на каком-то балконе или на облаке.
Гарри: Ты знаешь для меня эта ситуация, о которой ты говоришь, как о какой-то коллективной идентичности — очень хочется понять, а где она находится? Я думаю вот то, что сейчас происходит — это такой некий постоянный бег из одного горящего места в другое. И сами вот эти следы, которые остаются от твоего перебегания из одного сожжённого места в другое, ты постоянно находишься в состоянии истерии бега. Это и есть место, которое сейчас заняло общество. И ты уходишь от погружения в тревогу, с помощью бега. В тревоге жарко и можно обгореть. И ты все время находишься в таком, каком-то беге. Я абсолютно согласен с тем, что ты говоришь. Мы оба говорим о тех местах, которые для нас имеют смысл, мы их означаем как «дома». Одесса — это мой дом. Я подумал о том, что (вот одесситы, они знают), у нас был такой клуб «Огни». Я там провел часть своей молодости. И сегодня на выставке я вспомнил про этот клуб, как пример того, что даже называя себя «Огнем», он тем самым защищал себя от огня. Даже с такой сильной защитой он был обречен на пожар, что и случилось с этим клубом. Его имя не защитило его от хода истории.
Для меня дом — это место, где тебе может быть не хорошо, и ты можешь об этом говорить. А сейчас мы в общем находимся в том месте, где тебе не хорошо, но говорить об этом ты не можешь.
Никита: Я представляю этот юмористический выплеск в социальных сетях если бы место под названием «Огни» сгорело бы сейчас. Есть орнамент юмористического, который накладывается на орнамент умолчания. Вообще, украинское молчание парадоксальным образом и шутливо и болтливо.
Гарри: При этом в кабинете аналитика шутки и молчание, являет собой одно и то же — сопротивление, хоть по форме разное, но по смыслу близкое. Мы просто не хотим смириться с той реальностью, которая находится в нашем реальном.
Никита: Для меня еще одной из параллельных тем, при работе над этой выставкой, стала тема бессилия современного искусства в военное время. По большей части украинское искусство не справилось с вызовом этого времени именно потому, что оно строилось на некоем зашучивании проблем. Вероятно, в первое, а может отчасти и во второе постсоветское десятилетие это было освободительной практикой, чем-то вроде эффекта разжавшейся пружины. Но сейчас превратилось в еще одно выражение такой нормальной общечеловеческой бытовой трусости. В военное время, современное искусство, по большей части, просто перестало быть современным. Оно растеряло инструменты схватывания современности, которыми обладало когда-то. И в этом отношении мне хочется сделать нечто иное, чем «современное искусство» в принятой здесь форме. В 2017-м году я курировал в лондонской галерее GRAD выставку «Отложенное будущее». Она состояла из работ украинского авангарда 1910–1920-х и работ троих ныне действующих художников, включая меня самого. И в кураторском тексте речь шла о том, что если авангард это искусство времени революции, то у нас искусство военного времени. И если авангард есть в широком смысле будущно-ориентированное искусство, то сейчас можно говорить no-future-ism, безбудущничество. Мы не идем к какой-то утопической точке на горизонте. Держимся не надеждой на некое будущее, но негативностью, неприятием того, что нам дано. Такая веселая злая воля.
Гарри: Или вынужденный детерминизм. Тут еще проблема в том, что если ты хочешь за что-то ухватится, дотрагиваешься, а оно у тебя мгновенно разлагается в руке. Превращается в пепел. Тебе не за что хвататься. Из-за этого и сложно смотреть в будущее. Я говорю постоянно со стороны оправдания этого поведения. Но это во мне говорит желание оправдать самого себя.
Никита: В какой-то момент загорается сама рука. Та самая точка перехода, когда рука уже горит, но наша воля еще ее держит.
Гарри: Тут еще бредовые практики в тексте, мне кажется, если раньше бред был способом ухода от реальности, то сейчас эти бредовые практики в тексте и новая волна работы с «менталочкой» у художников — это может быть некая возможность начать смотреть под другим углом в будущее, через этот ментальный диссонанс. Выйти в новое состояние. Поэтому сейчас бред — это единственный способ вернутся к этому способу видения мира с помощью авангардного мышления. Когда ты смотришь вперед, а не назад.
Никита: Еще это способ устоять, когда уже на тебе одежда горит, а ты продолжаешь, тебе странным образом весело и при этом ты не потерял связь с реальностью, но наоборот — как раз ее обрел.
Гарри: Может, есть, какие-то вопросы?
Никита: Спасибо.
Гаррі Краєвець. Фото: Валерія Наседкіна
Экскурсия 2
(Разговор со зрителями)
Слушатель: А як це все працює з мовчанням?
Никита: Ми зазвичай не хочемо визнавати себе жертвами. І тому, коли починає горіти якась частина нас, ми продовжуємо робити вигляд, що все добре. З іншого боку, це бажання ототожнити себе з чимось сильним. Мовляв, не я горю, але я є полум’ям.
На цьому фото смолоскипної ходи немає балаклав, вольфсангелів чи кельстких крестів. Йдуть досить звичайного вигляду люди, але зі смолоскипами. Відчувається загальне піднесення, все ніби добре. Вони говорять: «Ми горимо» чи «Ми є вогонь»? Скоріше, друге. Але насправді вони горять.
Слушатель: Одесса случайно оказалась местом для выставки или были какие-то причины, побудившие приехать сюда и сделать это?
Никита: Здесь есть фотография Одесского дома профсоюзов. Очевидно, что речь идет о некой культуре молчания вокруг 2-го мая. А с другой стороны, есть горящий Дом Руссова. В одесской городской ткани что-то время от времени воспламеняется, а потом там традиционно строят что-то коммерческое и безобразное, а виноватые столь же традиционно неизвестны. Процессы идут у нас на глазах. Вряд ли человек из Киева может быть погружен в них настолько же, как местный, но они являются и частью «лица Одессы» для внешнего мира, или, по крайней мере, для остальной страны.
Гарри: Если говорить про молчание, то одесситы, хорошо знают, как нельзя затрагивать тему 2-го мая с малознакомым человеком, потому что никогда не знаешь, чем она закончится. Никогда не узнаешь, какую версию он скажет. Поэтому всегда действует некое напряжение. Мне кажется, что дом это такое место, где ты можешь говорить про то, что ты хочешь, и когда тебе плохо, и когда тебе хорошо, не подбирая слова. Так вот когда в месте, где дом, ты начинаешь подбирать слова по разным причинам, оно перестает быть домом. В самой выставке образ дома тоже утрачен. Есть лес горящих книг, который сейчас мне тоже заменил дом, и я теперь живу в нем.
Слушатель: Ну, а шутки про Вторую мировую могут быть?
Никита: Я постоянно шучу про Вторую мировую. Поскольку я занимаюсь темой массового уничтожения людей на украинской территории, в особенности в 1930–1940-х годах, я погружен в очень страшные документы и визуальные материалы. И возникает такой врачебный юмор. Я готов к моральному осуждению, но это уже свойство моей мысли. Однако это не тождественно зашучиванию проблем. Вспомнилось, что в гениальном фильме «Бирмингемский орнамент» Юрия Лейдермана и Андрея Сильвестерова пара дикторов вопрошает: «Пляшущий Холокост, — можно ли такое подумать?» и отвечает: «Все можно подумать!»
Гарри: Коллеги-психоаналитики знают, что есть более страшные и ужасающие вещи, нежели пожары, ну например сексуальное насилие со стороны родственников и многое другое. Так вот именно такие события в жизни клиента, часто говорятся с ярым смехом. Одно из самых страшных мест в анализе, это, когда сильно много смеха, иногда даже хуже, чем вой, плач какой-то или еще что-то.
Никита: Да, пожалуй, в выставке есть и смеховое начало. Но это скорее способ подсветить катастрофу с той точки, с которой ее не подсвечивают обычно и поэтому ее не видно в полной мере. Это как прожекторы, которые мы направляем на объект с разных сторон. И этот смеховой прожектор в искусстве сегодняшнего дня является одним из самых сильных средств. Другое дело, что в том современном искусстве, которое на постсоветском пространстве сформировалось еще в 1990-х, все превратилось в некие игры с этим прожектором при потере самого освещаемого объекта, то есть в некие шутки и фокусы мастеров-осветителей.
Гарри: Ну, если посмотреть советскую историю, то в самые страшные времена политические шутки исчезали, а уже в самые странные непутевые, они появлялись. Как раз отсутствие шуток и может сигнализировать о том, что ужас переполняет каждого жителя социума. Про Дом Профсоюзов, здесь же никто не пошутит?
Никита: Сейчас в моей работе возникла линия некой персонификации сил истории в виде «духов» и «богов». Я имею дело с этой массовой фрустрацией при виде постоянного слома наших планов, потери нашей субъектности. С потерей ощущения, что держишь истории в руках, что можешь осуществлять какие-то разумные преобразования. Это чувство потери контроля приводит к тому, что хочется верить в некие разумные внешние силы. Для кого-то это может привести к теории заговора, к конспирологическому сознанию. Для кого — то к квазирелигиозной персонификации движущих исторических сил. Так здесь появляется этот дух-дурачок, «читатель сожжённых книг». Это заместитель на опустевшем месте исторического субъекта.
Фото: галерея Noch
Гарри: Ты начал говорить, и я начал думать, что в твоей выставке как раз мой текст играет роль «карлика теолога». Мой текст наполнен теологическими фантазиями человека, не пойми откуда появившегося.
Последние два года я увлекаюсь Лакановским анализом, но после разговора с Никитой о выставке и о том, что мы будем писать текст, мне захотелось взять книги Юнга и пересмотреть их. И это было очень симптоматично. Моя задача была считать и прочувствовать язык художника; прочувствовать его речевой аппарат, и при этом проанализировать выставку со стороны фокуса аналитика. И то, что как будто бы не говорится и не может быть сказано, на самом деле это то, что есть события, которые по своему окрасу похожи на жертвоприношения, но момента разрядки тревоги общества не наступает, что-то мешает ему случиться.
В Никитиной видео работе можно вечеринку перепутать с сожжением дома и с бомбардировкой. В символическом варианте оно очень близко. Мы уже третий раз с тобой говорим об этой выставке, и какие-то новые вспоминаю вещи. Вчера я говорил, что в Одессе, даже если ты хочешь защититься от огня, у тебя ничего не выйдет.
А сегодня я вспомнил работу Коли Карабиновича, которая была сделана в 2014 году «Чтоб вы сгорели». Думаю, это одна из центральных работ в Одесском искусстве до майданного периода. Его работа тогда имела совершенно другую коннотацию, такую форму одесского проклятия — «чтоб ты сгорел». Но мне кажется, что это был какой-то такой проактивный ход, точка после долгого непонимания того, что дальше делать. Возможно последнее активное действие перед долгой чередой пожаров нового времени. Прошло семь лет. Сейчас нужны другие жесты для решения тех же задач.
В разговоре с Никитой мне показалось, что вся эта выставка — это некий путь или блуждание в месте, где все забито пеплом и гарью, а ты перебегаешь из одного горящего дома в другой. И поэтому, наверное, сейчас этот путь к жертвоприношению. Для средневекового человека жертвоприношение являло собой снятие тревоги, но сейчас оно может выражаться совсем по-другому. Может быть тусовкой или наркотиками, у каждого свои жертвоприношения. Сейчас снятие тревоги не возможно, и единственное, что может как-то ослабить эту тревогу — это постоянное хождение, которое напоминает бредовое состояние. Этим занимались люди, населяющие эти территории на протяжении последних 300 лет. Когда сильно жарко и сильный огонь — ты просто перебегаешь, и не понимаешь, что происходит.
Никита: Еще есть тема молчания, когда ты перебегаешь с одного горящего места на другое, но делаешь это обходя молчанием происходящее. Или же эти перебегания наполняет разговор о чем-то другом. Как есть карта сгоревших мест, так есть и карта зон умолчания. И эти участки заполняют собой почти все пространство, пригодное для обитания. Пламя и молчание — это две определяющие категории для украинской современности.
Фото: галерея Noch
Гарри: Да. И твой образ в выставке ангела- дурачка являет собой новый тип ангелов, которых достойны современные люди.
Если ты молчишь и занимаешься своими делами, продажами, просто хочешь отдохнуть или вообще не хочешь обращать внимание, тогда как бы тебе и не достанется даже ангела толкового, а вот будет с таким вот лицом юродивого. Не рассчитывай даже на хорошего ангела-хранителя, кем бы он там не был. Или хотя бы грозного, а вот рассчитывай на такого дурачка.
В аналитическом дискурсе не существует политического дискурса. Для нас это всегда дискурс господина и ничего больше. Когда ты смотришь на события со стороны кабинетного процесса. То молчание перестает быть молчанием это либо констатация страха или желание вытеснить вообще. Страх некой большой травмы, которая может длиться сто лет может двести, пятьсот. И где эта точка, где началась эта травма — давно потеряно. Мы не можем ее поставить. Попытка смотреть назад все время увенчивается провалом, ты не понимаешь, где начальная точка, куда смотреть.
Никита: Произведения про Украину, образы Украины последних пары столетий — это бесконечно пылающая земля. Вся «Украина в огне», все пожарища и погромы. А с другой стороны, сформированный российской имперской культурой образ «малороссийского рая», такая теплая певуча колониальная Украина. Эти два регистра действуют параллельно. Выгоревшим материалом наполняют чернозём. Все это дела раннего модерна. Но они со странной точностью ложатся на сегодня, проникая в любые постполитики, постправды и гибридные войны.
Гарри: Это отличный материал, который можно использовать и крутить вертеть, как хочешь. Потому что — вот этот образ. Я понимаю примерно, когда он начался, — этот гоголевский период. Украина, вона наповнена горілкою і салом. Все так вкусно и все так сладко. Он не был сломлен, как это произошло со Штатами. США тоже сначала для Великобритании были таким местом, которое лечит. Ты можешь приехать, тебе станет легче, ты можешь выздороветь. Мне кажется, что даже Крым тоже был местом, в которое ты можешь приехать поесть, отдохнуть, покупаться, позагорать. Такая вот как бы «нега», которую все ожидают от этих мест. Мы настолько уже вошли в эти маскарадные приятные установки, что мы не замечаем, что со временем не будет даже, куда прийти, потому что хата сгорела. Мы останемся в руках с подносами. Может, есть вопросы?
Фото: галерея Noch
Слушатель: Как давно вы начали готовиться к этой выставке?
Никита: Год. В общих чертах набросал идею год назад, потом все постепенно конкретизировалось. Эскиз я месяц назад сделал. Сделал рисунок и собрали скульптуру дня за три, уже находясь в Одессе.
Слухач: Допоможіть, будь ласка, поєднати. Мені дуже сподобалось про мовчання. По суті, коли ми мовчимо — це наша дія. Бездіяльність — це так само дія, так само як і мовчання. Але я намагаюсь це співставити з цим образом полум’я, і виходить що щось породжує інше?
Никита: Це зв’язується через образ людей, які живуть у палаючих будинках і при цьому намагаються жити спокійно. І іноді доводиться подавати сигнал іншому, що треба трошки пересунути стіл, бо він вже горить. Якась логістика цього життя в полум’ї теж існує. А також людям треба наповнювати простір між собою якоюсь діяльністю, щоб нікому не хотілось дивитись на катастрофу. Не дивись на пожежу, дивись на мене. А з іншого боку, є спокуса ототожнити себе з полум’ям. Замість жертв, яким історія впала на голови, ми таким чином стаємо сильним колективним суб’єктом. З одного боку ми ніби хочемо сидіти на терасі перед кафе й пити вино, не звертаючи увагу на пожежу, а з іншого нам хочеться бути гарними й сильними, як ця пожежа — ці два бажання утворюють досить складний орнамент політичної суб’єктності в сучасній Україні.
Гаррі Краєвець про психоаналіз та мистецтво
Гаррі Краєвець — практикуючий психотерапевт, митець, письменник, член організації «Нове Єврейське Мистецтво» і співкуратор галереї «Noch».
Вадим Яковлєв поговорив із Гаррі про те, що спільного в психоаналізу та мистецтва, художника й психоаналітика, а також про бум альтернативної освіти в Україні.
Гарри, ты представляешь собой интересный, хотя и не такой уж редкий пример человека, принадлежащего двум мирам — миру психоанализа, психологии и миру искусства. Но в обоих случаях тебя привлекают самые актуальные формы как научного мышления, так и практик творческого самовыражения. Такая комбинация интересов и видов деятельности, учитывая твой прогрессивный взгляд на искусство и психоанализ, для Украины является важным прецедентом. Расскажи, пожалуйста, что было твоим первым увлечением и как появилось второе?
Я на самом деле все время в той или иной степени занимался и искусством, и психологией, потому что когда я поступил на факультет психологии, мне надо было как-то зарабатывать деньги, и я случайно устроился арт-директором в клубе «Шкаф». Это такой андеграундный клуб в Одессе, очень известный на то время в Украине. Любая андеграундная группа или ди-джей выступали в этом заведении. Много популярных уже сегодня групп и проектов начинали свою деятельность с концертов в «Шкафу», и так случилось, что я как-то устроил концерт малоизвестного тогда постмодерн-рэп-проекта «Макулатура». Мне удалось так раскрутить этот ивент, что на него пришло какое-то безумное количество людей. И на следующий день мне предложили стать арт-директором «Шкафа», то есть отвечать за его наполнение, а это было самое посещаемое место в Одессе в андеграунд-среде, и там нужно было делать концерты и мероприятия каждый день. Я этим занимался на протяжении 4-х лет параллельно с учебой в университете. Например, проект Леши Волосунова (Kirk Blunder, Volosunov) или Николая Карабиновича (Тамара, DJ Montenegro, Балканизация) — они много чего делали в «Шкафу», — и вот эта новая волна электронной музыки, которая началась примерно во время Майдана, развивались именно в «Шкафу». Если говорить про галерею Noch, то это в первую очередь проект художницы Саши Кадзевич, к которому я присоединился на определенном этапе в качестве куратора, автора текстов и заведующего хозяйственными вопросами, а и иногда и автора выставок. Я не художник, скорее писатель. И считаю себя в первую очередь писателем и, в принципе, занимаюсь языковыми практиками, а писал я с раннего возраста, с лет, наверное, 14-ти. Когда я уволился из «Шкафа», то начал очень много работать с текстами, был копирайтером, и многие друзья говорили, что у меня есть талант к написанию. Мой лучший друг Николай Карабинович в этот момент как раз увлекся искусством и благодаря ему я попал в художественную среду. До этого я был в музыкальной среде. Впоследствии я заинтересовался московским и одесским концептуализмом, начал брать интервью, подрабатывая тогда на радио, у художников, а параллельно с этим мы с Колей пришли к проекту «Нового Еврейского Искусства», и вот с этого момента началась моя околохудожественная деятельность. Кстати, с моей точки зрения психоанализ — это тоже в какой-то степени искусство, а не наука, и эти две практики работают, скажем так, в одном дискурсе.
Гаррі Краєвець та Ніколай Карабінович
Чему, что помогло тебе в искусстве и в работе с художниками, тебя научила твоя практика психоаналитика, и чему, что ты смог потом использовать в психоанализе, возможно, тебя научило искусство?
Во-первых, «Новое Еврейское Искусство» — это как раз практика, существующая на стыке психоанализа и искусства. Мы как бы так это и видим. Это некий союз людей (меня и Коли), меня как психоаналитика и Коли как художника. Все, что делается в рамках «Нового Еврейского Искусства» — это воплощение ответа на твой вопрос. Если уже говорить конкретно, в принципе, то, что сейчас происходит в искусстве, — это такой достаточно банальный пример, но я его все равно приведу, — мне напоминает роман Германа Гессе «Игра в Бисер». То есть это постоянные какие-то лингвистические, смысловые комбинации и я просто занимаюсь этой языковой практикой. И не важно, где ты занимаешься этой языковой практикой — в кабинете, выставочном пространстве или в художественном тексте. Все, что меня интересует, это текст. Искусство стоит на принципе деконструкции. На этом же принципе, по сути, стоит и психоанализ. Так как сублимация — одна из высших форм защиты, то я благодаря психоанализу понимаю, что я делаю, когда занимаюсь искусством, то есть я понимаю, что все это просто сублимация, и от этого становится как-то проще, легче. И это понимание очень сильно влияет на качество текстов и материала, который ты делаешь. Я часто замечаю, что люди, занимающиеся искусством, имеют какие-то рамки, и они не могут посмотреть куда-то дальше за них. Они находятся в каком-то дискурсе и, скорее, этот дискурс университетский, а я нахожусь все-таки в дискурсе аналитика, и сам процесс происходит по-другому. На самом деле я думаю, мне это помогает не так серьезно ко этому всему относиться.
Кабінет, де Краєвець веде психоаналітичну практику
С развитием психологии и в особенности психоанализа стало очень модно оценивать искусство с точки зрения травм и психологических особенностей автора. Можно вспомнить Мазоха и де Сада, чьи книги исследовало не одно поколение психиатров, психологов и психоаналитиков. Но происходил и обратный процесс, который ты в общем-то описал на примере своей практики. Художники активно обращаются к психологии и психоанализу. Например, художники, работающие с темой травмы, или же всем известные сюрреалисты начала 20-го столетия, находившиеся под колоссальным влиянием Фрейда. С твоей точки зрения, почему психоанализ так привлекает художников?
Хочется ответить просто: потому что они больные (смеется).
Упомянутый тобой Гессе, кстати, проходил лечение психоанализом.
Да, психоанализом юнгианского направления, насколько я помню. Но если серьезно отвечать на твой вопрос, то у меня недавно брала интервью Ксения Малых , в котором мы много говорили про травму — типа почему художники так часто используют тему травмы и так далее… Просто нужно понять, что психоанализ — это определенный вектор мышления, как ты видишь мир вокруг. Некоторые художники подключаются к этому дискурсу аналитика, в нем существуют, и им это очень нравится. Не знаю, ответил ли я на твой вопрос.
Был такой английский писатель Джеймс Баллард. Он начинал с научной фантастики, а потом перешел в такую очень специфическую экспериментальную и постмодернистскую прозу. И он учился на психолога. И как-то его спросили приблизительно тоже самое, что я спросил сейчас у тебя, а Баллард ответил, что психоанализ, мировоззрение заложенное в нем — это виденье мира через метафоры и через драму. Поэтому художники и интересуются, с точки зрения Балларда, психоанализом, ибо психоанализ пользуется теми же инструментами, что и искусство.
Мы живем в мире, фактически придуманном древними греками. Греки придумали театр, драму и все остальное. Мы живем в этой культуре уже больше двух с половиной тысяч лет. В плане метафорического подхода я придерживаюсь больше лакановского взгляда — парадигмы, что есть Воображаемое, Символическое и Реальное. А художники как раз работают на стыке Воображаемого и Символического, и психоанализ тоже работает на стыке Воображаемого и Символического. Мы, психоаналитики, делаем очень похожие с художниками вещи. Я верю, что сегодня происходит такой феномен, описанный философом Аванесяном, что в современном мире все идеи имеют способность как бы сразу осуществляться.
То есть это некий такой спекулятивный ход, который мне сейчас близок, и он близок и психоанализу, и искусству. В какой момент идея, которая только появилась, становится реальной? Особенно в условиях постправды, фейк ньюс. То есть теперь мы имеем дело с правдивыми фикциями.
Ты вот говоришь, драма, а важно же определить — драма кем созданная, для кого, надуманная ли она? Мы живем во время, когда некоторые вещи, которые не являются правдой, становятся правдой. И мне кажется, что это какой-то вызов современности, с которым на самом деле работает и психоанализ, и искусство. Вот это критическое мышление, работа с какими-то спекулятивными практиками — вот это все, я думаю, сейчас вернуло художников, потому что был период, когда психоанализ стигматизировали. Например, такие мыслители как Делез. Была же такая какая-то тема, что психоанализ стигматизирует людей, что из-за него там появились психушки, вот это все. И сейчас произошел некий возврат, когда ты имеешь дело с психозом. Сегодня, мне кажется, в обществе преобладают психотические тенденции. И, наверное, психоанализ в таких условиях может являться единственным спасением, потому что возникает возможность встать в позицию аналитика. Поэтому сейчас снова возникает интерес к психологии. Деррида, например, размыл разницу между Истиной и Ложью, а психоанализ может опять вернуть индивидуальную истину — у психоаналитика в кабинете, а не в коллективном плане. Это то, чем мы, психоаналитики, занимаемся у себя в кабинетах — выстраиваем код означающих, который у каждого свой. Потому что истина сегодня не находится здесь и сейчас. Хотя и сегодня много этих глупых феноменологических практик, основанных на принципе «истина здесь и сейчас». Я сам по образованию гештальт-терапевт, но проблема в том, что истина больше не находится здесь и сейчас, а современность требует какой-то новой практики, и вот эта новая практика, мне кажется, это такое совмещение психоанализа и искусства.
Виставка «В кругу друзей», галерея Ночь (Анна Алієва, Ніколай Карабінович, Олексій Салманов, Анна Василиогло)
Тебе не кажется, что художник является своего рода психоаналитиком для тех, кто воспринимает его творчество?
Я вообще думаю, что художник сегодня работает на капиталистический мир, и все, чем он занимается, это просто обслуживание интересов институций. Никакого места зрителю тут нет. Особенность психоанализа, кстати, в отличии от когнитивно-поведенческой терапии, где тебе дают заказ от государства, что ты должен по страховке за десять сессий снять, например, панические атаки, в том, что психоанализ не обещает тебя излечить окончательно. Более того — он говорит о том, что мы не обещаем, что вы станете счастливыми. Да, это может случиться, но только как побочный эффект, и мы вообще не знаем, что с вами будет и сколько лет это будет длиться. И вот это то, чем раньше занимались художники — они не знали, будут ли выставлять их работы, будут ли о них знать или нет, они просто занимались искусством, а теперь художники занимаются выполнением институционального заказа. Вот я диву даюсь иногда, когда говорят: у нас сейчас тема «детская травма», и художник сидит и начинает из себя выдавливать что-то про детскую травму. А может, он к теме детской травмы вообще никакого отношения не имеет?
Да. Тоже самое происходит, например, с темой квира в искусстве.
Вот-вот. Именно.
З виставки «Кабінет Нового Єврейского Мистецтва», галерея Ночь (з Міхаїлом Рашковецьким)
Иногда в том, как ты говоришь про искусство и психоанализ, ощущается, что ты в чем-то выстраиваешь оппозицию между ними в пользу психоанализа — психоанализа как практики и искусства как практики, которая имеет какое-то институализированное выражение. Скажи, что, с твоей точки зрения, в современной Украине является более живым и новаторским — психоанализ или искусство?
Сложный вопрос, потому что я считаю, что сейчас все находится в кризисе. И в мире, и в Украине. И психоанализ, и искусство. С моей точки зрения, только какие-то совместные практики могут рождать что-то новое. В Украине сообщество художников и сообщество психоаналитиков не пересекаются. Сообщество психоаналитиков вообще не интересуется искусством. А художники интересуются психоанализом больше как каким-то интеллектуальным усилением своего творчества, используют просто как инструмент, который можно сугубо технологически использовать в своих художественных целях. Нам не хватает мультидисциплинарности. Мы все закрылись в своих маленьких сообществах. Мы должны уйти от этого теоретического пустословия и прийти к такому некоему практическому процессу, когда происходит стык разных дисциплин. В искусстве это уже произошло — художники пользуются разными медиа, а вот чтобы был стык и переход в другие какие-то экспертные плоскости, такого, к сожалению, не происходит. Вот, например, украинское искусство никак не обращает внимания на систему школьного образования. У меня, допустим, две школы — в Киеве и в Одессе. Это школы, практикующие новые демократические альтернативные практики обучения, и существуют они вне государства. И ни один художник из моих знакомых пока не обратился с тем, чтобы как-то включиться в этот процесс. Никто не хочет заниматься поиском новых стыков, коллабораций в плоскости мультидисциплинарности. С моей точки зрения, в Украине сейчас реально прорывным является не психоанализ или искусство, а детское образование. В этой сфере у нас происходит бум, об этом знают во всем мире. Но не знают ни в среде наших психоаналитиков, ни в среде художников. По крайней мере, не интересуются этим.
Расскажи поподробнее про альтернативные школы в Украине.
Сейчас школьное образование стало центром по борьбе с традиционными совковыми устоями, старыми установками и надстройками. Люди перестали ждать, пока поменяется система, и просто создают свою. Так и сделали мы 4 года назад. Теперь у нас две школы, которые работают на демократических принципах. В школе горизонталь, каждый понедельник проходит собрание, на котором дети голосуют за изменения и введение новых правил или даже новых уроков. Пока кто-то кричит о солидарности через самоуправление, альтернативные школы уже воплощают это в жизнь. Многие создатели таких школ даже не знают, что это отчасти анархо-синдикализм. Думаю, практика называния себя анархистом, левым или еще кем-то больше не релевантная без действенного подкрепления своих идей. Я рад, что могу этим похвастаться и сказать, что дети, с которыми я работаю, подымают руки не для того, чтобы ответить на вопрос и получить пятерку, а ради своей идеи, проекта или нового правила. Их поднятая рука обрела новые смыслы и вес, пусть пока только в школе, но в будущем это может быть где-то еще, хотя во взрослой жизни им придется побороться за это право. Думаю, к этому времени они будут готовы.
Виставка «Черные Книги» Нікіти Кадана, галерея Ночь
ГОЛОВНИЙ КРИТИЧНИЙ ТЕКСТ ЗА РІК: 2021-ИЙ В УКРАЇНСЬКОМУ МИСТЕЦТВІ
2021 рік став роком перевиробництва в українському сучасному мистецтві. Після вимушеної пандемічної бездіяльності митців, кураторів та інституції прорвало великою кількістю тавтологічних висловлювань. Боячись не встигнути висловитись до чергового введення локдауну, залишивши страх білого куба, український митець невпинно пропрацьовував концентровану світову адженду: фемінізм, квір, ідентичність, екологія, деколонізація, пам’ять і травми.
Ситуативно-ревізіоністський колектив дослідниць та дослідників сучасного мистецтва у повному гендерному балансі — Костянтин Дорошенко, Настя Калита, Гаррі Краєвець та Ксенія Малих — виокремили показові проєкти та явища року, що збігає.
Знана українська цілителька Марія Стефанія казала: «Якщо людина хоче, хай собі зробе». Переможцем у втіленні цієї парадигми є Нікіта Кадан. Все почалося із серії виставок «Скалічений міф» і переросло в «Людину-рану». Дістаючи на поверхню незручні історичні моменти, художник переносить їх із символічної площини в тілесну, провокуючи несподівану, дратуючу емпатію. Наперекір традиційній українській практиці припудрювання ран пам’яті, Кадан їх розколупує. З чого випливає його спрямування до квірності, аби отримати правдивого себе, своє місце. У пошуку гранично-маргінального Кадан колаборує з AntiGonna, щоправда, на виході замість картини правдивого болю маємо відео в стилістиці VOGUE Ukraine. Виставка Oksana — AntiGonna: 13 у Музеї сучасного мистецтва Одеси з одного боку ілюструє класичну тезу про заздрість до фалоса, а з іншого — нарешті виводить українське сучасне мистецтво в дорослішання. Музеєфікація порножахів знімає пубертатну напругу, бо доведені до абсурду жахи перестають лякати. Зокрема десакралізують патріархальний простір музею. На відміну від павільйону «Джерело» та кураторської групи «Сира Нора» (Нікіта Кадан, Дана Косміна, Аліна Клейтман), які, відкривши арткластер у місці публічного простору, ревіталізують бювет для дозвілля герметичної спільноти. Їхня закритість на межі снобізму протирічить ідеї квіру як усеприйняття.
Емансипативну повістку підтримав і Львівський муніципальний мистецький центр, що відкрився феміністичною маніфестацією — «Чому у Львові будуть художниці». Імпреза відзначилася моментальним спалахом дискусії, у центрі якої обурена феміністична спільнота звинуватила в мізогінії чоловіків-кураторів (Павло Ковач, Олег Сусленко). Шлейф скандалу перекрив факт відсутності кураторської роботи. Два чоловіка-куратори в пориві політкоректності продемонстрували акт творчої самокастрації. «Нове єврейське мистецтво» ж в особі інших двох чоловіків (Ніколай Карабінович, Гаррі Краєвець) пропонують вакцину позагендерності від модної квір-істерії: оголенням наратора через поетичне слово, позбавляючи його влади. А головний меседж проєкту в інстаграмі: «Маячня — це геополітика».
Виставкою Vukojebina Ніколай Карабінович пропонує самоіронічне визнання нашої провінційності, знімаючи напругу перманентного порівняння та інтеграції, дотепно втілюючи тренд глокалізації. З ним же працюють і Андрій Рачинський та Даніїл Ревковський: катастрофа маргіналізованої території зачаровує їх. Містифікуючи музейний наратив, художники конвертують стереотипи про жахи минулого в паранойю майбутнього.
А «Коли страх стає другом», а балон протікає в кишені, з’являється Саша Курмаз. Його нонконформістські претензії традиційно реалізуються в межах «мамина радість»: фірмово, зрозуміло, джентрифіковано, валютно. На протилежність загальним місцям, у тому ж галерейному просторі The Naked Room «Пейзаж—сувенір» Олександри Кадзевич пропонує тиху, інтимну розмову про індивідуальний досвід. Апофеозом загальних місць та імітацій кураторства цього року, на подив, стала експозиція конкурсу МУХі. Випадкові поєднання робіт не склали ані просторової, ані змістової драматургії.
Не забракло драматургії художньому висловленню суперстар світового мистецтва Марини Абрамович — «Кристалічній стіні плачу» на території меморіального центру Бабин Яр. Починаючи як революційна перформерка, сьогодні художниця перетворилася на сакральну «Діву», чиї практики стосуються більше гуру-бізнесу, ніж мистецтва, але в цьому випадку виконують завдання збільшення уваги до трагедії, яка замовчувалася десятиліттями. Київ отримав справжній туристичний магніт.
Цивілізувати батьківщину — одне з наскрізних занять ЦВК та їхньої бієнале: але вам немає там чого робити без загального зошита для конспектів. На цьогорічних «Союзниках» патріарх ЦВК Василь Черепанин зібрав власних союзників з інтелектуальної боротьби. Щоправда, переважна більшість їх виявилась іноземцями, що нагадує стратегію Леопольда II з окультурення Конго. Склалося враження, що дана бієнале не потребує ані глядача, ані візуального мистецтва. Натомість візуальністю, іноді прямолінійною до інфографіки, вирізнявся проєкт Ганни Циби «Швидко. Зручно. Небезпечно». І для відвідувача ця територія виявилася інклюзивною, імерсійною та корисною.
Інформативність, авторська інтонація та відсутність стереотипів присутні в кураторській та екскурсійній роботі Євгенії Моляр на ВДНГ, присвяченій переосмисленню радянської спадщини, що демонструє послідовність і доцільну орієнтованість на глядача. «Перемога-Тріумф-Відпочинок» Володимира Буднікова та Влади Ралко в Підгорецькому замку акцентують не так наше історичне минуле, як сьогоднішнє намагання наповнити його псевдотрадиціями та фасадними надбаннями. Краще ніж Вадим Яковлев не сформулюєш: «Ця виставка розповіла про суспільство, в якому не тільки ймовірність спільного тріумфу та перемоги під питанням, але, схоже, й спільний відпочинок є складним для втілення».
NAMU черговий раз вирішив осмислити власну колекцію сучасного мистецтва, і ця спроба могла б стати імпульсом до створення відповідного музею, але «Тату, шолом тисне» не тисне на жодну з кнопок глядацької уваги. Розхристані мистецькі проєкти початку незалежності поряд із цією експозицією виглядають більш переконливо.
Одному з найскладніших для музеєфікації та побудови виставкового наративу медіумів присвячена міжнародна виставка «Поезія і перформанс. Східноєвропейська перспектива» у Дніпрі. Кураторам і кураторкам вдалося вловити неочевидні зв’язки та нагадати про безпосередність впливу на загальнокультурний розвиток значимих, але не завжди помітних перформативних і поетичних практик. Варто також відзначити насичену паралельну програму за участі, зокрема, групи «Абстрактний палець» (ні на що не вказує) (Тоня Зеленіна, Ольга Марусин, Людмила Сущеня, Павло Сверба, Дана Кавеліна) й Аніти Немет, яка виступила з сином Оланом. Програма акцентувала жіночий досвід у площині обраного медіума.
Враховуючи мультигендерний досвід виснажливих реалій українського марафону зимових свят, авторський колектив тексту не обіцяє мистецькій спільноті скорого повернення в ефір у цьому форматі. Також ми не претендуємо на неупередженість і вичерпність свого аналізу та пропонуємо колегам доєднатися до критичного дискурсу.
Даже не знаю, везение это или древнее проклятие, но с тех пор как я посетил эту выставку, за мной увязалось несколько малоприятных сущностей. Они так и норовят все время что-то нашептать, ноют и периодически топают ногами. Злые требовательные людишки. Скорее всего, это все мне показалось. Но благодаря такому соседству или совместному проведённому времени мне практически не нужно было ничего придумывать, а просто навострив уши слушать и записывать. Мерзкий маленький лаканист-аналитик и грубая кураторка с журналистскими амбициями — два маленьких человечка прицепились ко мне. Кто это были? Привидения, или иронические аллегории, а может, просто моё ложное начало во всем этом риторическом нагромождении серых будней. Какая теперь уже разница. В те дни из моего рта текла речь, которой следовало бы настояться, угомониться и наводниться лепетом нашего времени. Но спешность перенести все на бумагу несет всегда собой потери. Текст получился кастрированный и неаккуратный, хотя, с другой стороны, что можно было ожидать от такого коллективного творчества.
В ожидании «комнаты предрассудков» или какого нибудь house of pleasure я иду в галерею и погружаюсь в состояние пещерного страха перед неизвестным и непонятным, перед тёмными сторонами собственной души. Страх от возможности сойти с ума, или, наоборот, стать просветленным. Мне мерещились татаро-монголы и отпечатки пальцев зараженных людей.
Провозглашенная турбулентность дней способствует особому восприятию искусства. Нынешнее состояние дел так кардинально перевернуло наше настоящее, что теперь путь к выставке может иметь больше сюжетных линий и интригующих историй, нежели сама экспозиция, которая может показаться знакомой и даже высосанной из пальца. Выставка больше не может быть о настоящем, потому что мы перестали в нем находиться. Теперь мы постоянно находимся в состоянии ожидания чего-то внезапного: мы заболеем коронавирусом или, может быть, полетим на Марс? Искусство, как и мы, больше не смотрит назад и не устремляется вперед, оно застыло в ожидании надвигающейся бури.
Перед тем как войти в галерею, моё сердце наполняется волнением и смешением чувств — между страхом от предстоящего обозрения и трепетом перед встречей с бессознательным друга. Эмоции движимы свободными ассоциациями и вопросами о том, смогу ли я угадать, что там будет? Делаю внутри себя предположение, что когда-то я уже мог видеть эту выставку или, может быть, — слышать ее.
Звук настигает тебя сразу, как ты попадаешь в пространство выставки. Звук от видео не оставляет возможности отвлекаться на другие объекты, и я устремляюсь к ней.
Ніколай Карабінович. Архів випадкових зустрічей. Відділ печалі. 2020, Voloshyn gallery
Параллельно возник шепот — тогда я еще не догадывался, что это может быть, а воспринял как часть экспозиции.
Как можно описать выставку, на которой большую часть времени я говорил об одном южном городе?
Структуру видео из этой выставки, которое открывается в самом конце зала, за поворотом, можно ловким движением руки встроить в аналитический дискурс. В ней сразу заметен нарциссический эффект отражения, описанный в «Стадии зеркала» Лакана.
Спящий мальчик за письменным столом — это еще одно отражение художника в зеркале, а все работы вокруг становятся отражением отражения. Зритель становится свидетелем расщепленного «я» художника, которое удвоено с помощью отражения на экране. Но стоит отметить, что, избегая собственного отражения в работе, Карабинович инвестирует интерес (по Фрейду) в объекты внешнего мира, как делают это живописцы, и тем самым полностью трансформирует свою практику и образует портал для комфортного перехода в живопись. Особый эффект размывающей рамки в видео отчетливо дает понять, что нашему обозрению явно доступно не все — нечто самое важное осталось за рамкой. Тем самым мы обнаруживаем нехватку художника, которую было бы неплохо обозначить.
Ты улыбаешься, — наверно, ты хочешь пить.
Я наблюдаю, я ничего не хочу говорить.
Я — змея, я сохраняю покой.
Всегда интересно говорить о том, чего не видно, или оно ускользает, или о том, чего вовсе не было. Теперь я вижу свою миссию как зрителя — не рассматривать выставку, а начать поиски пустот, ловко оставленных художником. Традиция говорить о неважном, переливать из пустого в порожнее, не замечать происходящего и селится в самом центре города была начата много лет назад неугомонными людьми.
Пилигримами по профессии, художниками по призванию.
Знала ли история такие сочетания? Чем были наполнены их чемоданы? Как конкурировало между собой это содержимое — утварь для любимого дела или для профессии, которую, конечно, никто не считал таковой? Быть странником — это работа. Мои вопросы могут звучать пафосно, но хозяин пространства разрешил их задавать. В моем прошлом было два объекта, которые я бы хотел выделить. Соприкосновение с ними обычно вызывает бурю разных эмоций у моих знакомых. Сострадание и уважение, желание подать чаю и расстелить кровать, трепет. Я говорю о двух разных по функциям предметах, которые даже могут конкурировать в значимости между собой. Я говорю о чемодане и письменном столе. И если чемодана в теле выставки не было, то письменный стол, экспроприированный художником у группы Enigma, находился в символической реальности — видеоработе в экспозиции.
Эмиграции не существует, я змея, я сохраняю покой, — вот что я нашептывал себе под нос, ходя по выставке.
Нет, ты никуда не уедешь, тебе больше не придётся собирать чемодан, ты посидишь еще за письменным столом, поработаешь.
Название выставки напомнило мне альбом Битлз «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера», но в отличие от коллективного посыла ливерпульской четвёрки, «Архив случайных встреч» звучит одиноко и отстраненно. Все здесь создано только для художника и только художником, мы сюда как будто случайно попали, потому что кое-кто забыл закрыть дверь.
В этом заметен коллекционерский способ взаимодействия с миром, когда внешний мир становится еще одним способом заполнения внутреннего.
Ніколай Карабінович. Архів випадкових зустрічей. Відділ печалі. 2020, Voloshyn gallery. Загальний від експозиції
Тут Некий раскидал свои камни, повесил на лианы свои идеи и прибил гвоздями любимых друзей. Так можно сказать обо всем, что мы видим. По периметру расставлен свет, от которого может согреться только умелый морской человек. Художник выдрал раскинутые во времени осколки и перемешал их с личными воспоминаниями и предположениями. Они отдают ветром южного моря.
Что можно сказать о выставке художника, родившегося в городе, который так точно схвачен в одной из серий документального фильма «От полюса к полюсу» Майкла Пейлина? Серия, снята в Одессе, заканчивается сценой на круизном теплоходе, который плывет из Одессы в Стамбул, где главный герой ведет свой рассказ в объятиях милой девушки, возможно, низкой социальной ответственности, как принято сейчас говорить. Они с наслаждением плескаются в грузовом чехле, который умелые советские руки превратили в бассейн. «Меня зовут Майкл», — говорит он ей, совсем уже не думая об этом городе. Наверно, все его мысли были заняты дамой или Стамбулом. Куда же еще может плыть этот корабль?
В центре выставки расположены четыре живописные работы — маленькие картинки, как небрежно зовет их сам художник. Они бы легко могли поместиться в том самом чемодане пилигрима и контрабандным путем оказаться в местах, где рыба жирнее, сладости слаще, люди теплее.
Только остались ли такие места на этой планете?
Ніколай Карабінович. Архів випадкових зустрічей. Відділ печалі. 2020, Voloshyn gallery
На одной из работ можно узнать силуэт одного из «адольфов» организации «Цви Мигдаль» — тех самых наладчиков трансатлантической торговли, в том числе, польскими, украинскими и русскими еврейками, которых они превращали в проституток. Они мыслили глобально и занимались международными поставками. Снова корабли, снова дорога.
Ужасная глава в истории еврейской эмиграции, в которой еврейская женщина Рахиль не побоялась в одиночестве побороться с еврейской мафией Аргентины.
Слышали ли Ильф и Петров историю райских яблочек Шолом-Алейхема?
Почему-то хочется возвратиться назад в прошлое, чтобы понять состояние тех людей, которые уже однажды оказались в смятении от ожидания надвигающейся разрушительной волны. Они так сильно хотели увидеть это первыми, что постоянно шлялись в прибое и не заметили, как заняли все свободное место на пляже. Подстилку положить больше некуда.
Ніколай Карабінович. Архів випадкових зустрічей. Відділ печалі. 2020, Voloshyn gallery
Что осталось нам? Плыть до Стамбула? Вспоминать встречу с внуком Зданавича на виле Гарикула или мысленно представить совместный ужин с Робом Грийе в ресторане с видом на Святую Софию. Милый ресторанчик, в котором почему-то нужно класть приборы себе на колени и час смотреть на еду, прежде чем приступить к ней. Меню, кстати, совершенно убогое: жирное оливье с протухшей свининой и кислыми финиками. Украшено все укропом и платить тебе не разрешают, но и без денег не отпустят, а главное требование ресторана — брать с собой ненавистных людей и умолять, чтобы они оплатили за вас ваш счет. Сложные правила в нелегкие времена.
Как жить в таких обстоятельствах?
Ніколай Карабінович. Архів випадкових зустрічей. Відділ печалі. 2020, Voloshyn gallery
Мы можем по-настоящему узнать об этом лишь тогда, когда побываем во всех восточных странах и вернемся домой. Как завещал нам Беньямин: четыре раза посетить и четыре раза покинуть свой город. Вот почему на этой выставке всего четыре холста. Это четыре беньяминовские стороны света — его способ обретения дома, родного места.
Улица без движения, дорогу перекрыла пальма, ты не пройдешь.
Посреди зала стоит кастрированный указатель без направлений, собранный из сувенирных свистулек. Тут нет больше места для чужеродного дискурса. Никаких полемических оборотов, выбора, куда идти, никто не предоставил. И только маленькая золотистая змея делает вид, что наблюдает за происходящем. Такой простой образ змея-искусителя, напарника по грязным делам, змея-поборника, змея-скептика, змея-должника, змея-бунтаря, змея-развратника.
Ніколай Карабінович. Архів випадкових зустрічей. Відділ печалі. 2020, Voloshyn galleryНіколай Карабінович. Архів випадкових зустрічей. Відділ печалі. 2020, Voloshyn gallery
Торчащая из стены палка-свистулька напротив видео напоминает мне мой собственный опыт столкновения с украинской идентичностью. В поездках с мамой на лечебный курорт Моршин, где за хорошее поведение и выполнение лечебных процедур я требовал различные сувениры, сделанные местными мастерами. Меня всегда манили палки-свистульки. Обладание подобной гуцульской свистулькой стало моим первым столкновением с собственным осколком украинской идентичности, которую закутывали в теплые вещи и активно закармливали.
Иногда я гоню их прочь, иногда я хочу им петь.
Иногда я хочу забиться в угол, затихнуть и умереть.
Но я — змея, я сохраняю покой.
Сядь ко мне ближе и ты узнаешь, кто я такой.
По моим ощущениям, Карабинович работает с памятью. Только кто об этом вспомнит, когда жадная волна заберет нас всех в море? Пусть он называет это ревизией прошлых событий или меланхоличным взглядом на фрагменты памяти. Для меня эта выставка скорее о будущем, о невозможности найти свое место в этом мире, после всего с ним произошедшего. Выставка об обретении своего исторического сюжета, собственного художественного языка — как однажды в Белграде это сделали художники круга журнала «Зенит». Или же Илья Зданевич, который поспешно переехал во Францию.
По каким улицам нужно ходить, в каких городах желательно жить, чтобы «оставить след на вашем песке»?
Только музыка может помочь понять настоящее, которое проистекает из будущего. Ведь что такое музыка? Старая истина, которую нельзя ухватить или бегло описать. Новые времена требуют новых мистических ритуалов, которые укажут нам нужное место, созданное специально для нас.
Нам больше не нужно освежать память, достаточно просто сыграть на сопилке «Нигун Атик» (старый нигун), и настоящее свяжется с прошлым и унесет нас в новые места, которые еще красивее, слаще и теплее, чем прежние.
Tovu, tovu ohaleinu
ki, ki hamachol hif’tsia
Tovu, tovu ohaleinu
Od nashuva el nigun atik.
10 августа 2020 — 22 ноября 2020
FLOOD STATE
This text was part of the exhibition «Flooding» dedicated to the history of the Holocaust in Ivano-Frankivsk
We are publishing the text written by Harry Kraieviets for the video installation of the exhibition «Flooding». The text was translated into Ukrainian by Mirek Bodnar, and you could hear the voice of Yuriy Izdryk in the video.
Part 1
Plenty of people dream of such a world, which will be open to a psychotic subject, having completely forgotten that they are quite familiar with him/her, because, in fact, structurally our personality is absolutely similar to paranoia, its structure is constituted in the same form as the notorious delusion of an «ordinary madman».
Although in case of the subject in delusions, who drowns in their own abyss of madness, without ever being able to symbolize their desire, to hold it in the whirlpool of aggressive transparent water, s/he, unlike the desire-obsessed neurotic subject, who rinses their desire in a small stagnant pond, which has been overgrown with mud and algae for a very long time, can even command some respect to a certain degree.
After all, our madman really cherishes hopes or simply tries to heal up, to get rid of the split «I». To some extent, s/he just wants to build a dam, thereby protecting their own nature from aggressive waterfalls and saving residents from sudden floods, which most often occur in the spring or during the full moon.
Having been observing the people, drowning in delusions, for a long time, I have caught myself thinking that they have certain freedom or perhaps, to be more precise, certain independence.
Empty eyes filled with the reflection of the Real, watery lenses that have never looked for an answer to their own madness in the other. You may have visions of icy fear, cold or something eerie in the area of the solar plexus, but this is just a hole, which for us is covered with the imaginary, it creates a draft, and this wind makes us feel chilly. But you should not expect real flooding if your unconscious is not in the open air, but rather looks like a pool with swimming lanes and stairs for convenient plunging into it. The psychotic subject’s attempt to explain to themself what it all means, in the hope of settling the world, seems quite confident. Many will even say—«but s/he knows what s/he is talking about», or «in their time there would not be such a mess.» Perhaps they will even vote for him/her and elect him/her as the chief.
In this case I am describing only the analyst’s «innocent» position in the office, when s/he simply tries to listen to the delusions, without analyzing hallucinations by their form, but rather becoming a devoted secretary, scrupulously trying to find out the smallest details and meanings in the insane’s setup, trying to penetrate the fabric of a series of the signified ones, mixed up in a non-random order at all.
In the patient’s attempt to attest to their special attitude to a language, we are safe until we accidentally introduce our own meaning, therefore, in such a situation analysts would rather block the pipe than patch it, rather solder the nodes that will save the subject and us along with him/her from sudden flooding of the body with pleasure.
But I am more interested in the condition of a flood, not a leaky pipe, the larger scale of the event in which you do not choose whether to be in it, it just happens and continues in its own temporality until the dove returns, like in Noah’s case, or someone eliminates its cause in a radical way. The metaphysical abyss, the horror of non-existence or, as the president of the globe Schreber aptly called it, the murder of the soul, a small crack that suddenly appeared with the other.
Then, when you have found yourself underwater and have got in the lower abyss, what you will want all the time is not faith, but the knowledge that the flood will surely end, the subject will stop enjoying, flooding everything and everyone around with their signified ones, someday this will stop or the savior will come and turn off the faucet. The symbolic irreal begins covering everything around, you drown, the language stops oppressing the real, you witness the death of the subject.
Part 2
While describing the event in which the symbolic returns in the form of the real, it is more reliable to use the avant-garde language.
The avant-garde was the only movement in which delusions ceased to be labeled as something dangerous, the main character no longer needed to reach the state of madness gradually, it arrived all of a sudden and immediately clarified everything in hindsight. It even seems to me that in the avant-garde practice, psychotic episodes have become a point of clarification or bringing clarity with the help of the other language to the world of machines.
Returning to the clinical picture of psychosis, it is important to remember some of the tendencies which may be inherent in the subject, that has driven people into his/her own hallucination, plunging them into terror, throwing the consciousness of the masses into the vortex of the boundless Ocean of Chaos. The thirties and forties of the twentieth century seem to be an excellent example: at one point Europe and above all the Yiddish culture, a construction that is certainly neurotic in its nature and discourse, with a clear craving for Art Nouveau, a culture of a constant search for the lost object and of worshiping the Father-Name in all forms, from love to oblivion, suddenly found itself flooded with pleasure or, so to speak, got under the dominion of the orgasming avant-garde. The stray avant-garde turned into the patient who lost touch with reality, began speaking its own language and hearing the voices of the Nibelungs. The delusions of grandeur of the completely inverted consciousness plunged everyone into water, and this is not at all the case of Atlantis-utopia that disappeared to remain a utopia, but rather the aggressive uncontrollable machine that runs on the fuel of the ideological war.
Voids after flooding become visible, such is the effect of water. It will always find itself a place where to seep through, pleasure circulates, and this makes the body hurt, the body suffers.
Such a situation is similar to the first important event that a child faces at birth—only exactly the opposite. But we know from history that only the antithesis can provide the understanding of what is happening. Birth trauma is experienced by everyone who has managed to break out of the mother’s womb and to meet the total abyss of the outside world. But unlike the people who fell victims to a flood, a child experiences the total horror of losing a protective shell. The first cry symbolizes this horror.
The event that throws out of the inner into the outer, the arrival at the new infinite light darkness of this outer cosmos and the encounter with the mother object plunges the subject into the infinite space of something else, that entails fear. But at the same time, this event presents peace, warmth, and even perhaps albeit object still love.
We are talking about the situation to which it is impossible to adapt: getting back into the womb (and here I use the word «womb» rather as a metaphor for a closed shell from which it is possible to come out voluntarily or when the time comes), people found themselves at the event similar to an aphasic squall of the chief who is in delusions. And, naturally, they suffocated in water, not being able to fight back, because this requires time for adaptation, a place for preparation. There is no time for that underwater.
It is impossible to adapt to a flood without having gills or scuba diving gear. The only chance is to go aboard a ship and to wait, but the victims of the Shoah were not given such an opportunity.
Although there was an imitation of fleeing to a ship, because when a person flees, s/he certainly takes with them only the most necessary things and jewelry—exactly what the Germans ordered the Jews to take with them. In such a way the victims found themselves in the metonymic lake of the signified ones, became hostages to the event that entailed the lack of a meaning or, as it is customary to say today, an empty sign.
April 26, 2023
БЕЗІМЕННА ПРАКТИКА. ПРО ТЕАТРАЛЬНУ ВПРАВУ ОБ’ЄДНАННЯ «НОВЕ ЄВРЕЙСЬКЕ МИСТЕЦТВО»
Літом у галереї «Богдана» на вулиці Богдана Хмельницкого організація «Нове єврейське мистецтво» провела подію під назвою «Липа или понедельник начинается в субботу».
У нашей группы всегда разные определения, мы столики. Иногда это может быть «культурное объединение», «профсоюз деятелей и деятельниц културы», но и названием «общественная организация» мы не брезгуем.
Мы слышали голоса, кричащие, что «Новое еврейское искусство» — это некая насмешка над активизмом и политизацией искусства. Мы же вторим о повторе и пересмотре «Культур-лиги» (єврейська культурно-просвітницька організація, яка діяла в 1918—1924 роках — прим. ред.). Искусство — последняя часть аббревиатуры НИЕ — это как борьба с собственным симптомом.
Небольшой пример — афиша нашего недавнего представления в Киеве была вдохновлена обложкой 4-го номера журнала «ХЖ». Даже в такой незначительной детали, как афиша, мы внедряем свой художественный метод. Как правило, афиши выставок безлики и абстрактны — видимо, авторы не могут прорваться сквозь иконобрческие запреты на изображение ликов. Мы же поместили на афишу лица двух участников, вторящие фотографии Бренера и Гии Ригавы. Это не афиша выставки, а постер рок-концерта.
Про форму
НЕИ (2): Наше недавнее киевское собрание — не перформанс — это скорее театральное упражнение.
Перформанс — это зачастую еще одна форма активизма, а наше выступление — перверсивная практика, где акцент стотит вначале на голосе, а затем на объекте в виде фигуры, выходящей из помещения.
Про назву об’єднання
НЕИ (1): Выбирая название, мы были заражены спирулиной NSK.
Новое еврейское искусство — шутка и способ указания тенденциозности искусства быть модернистским.
Я думаю, что это прямо воплощение дискурса о новом. При этом все то, что мы делаем, в нем не стоит обещание чего-то нового, оно больше завязано на каком-то объекте, взгляде на объект, и когда ты на него смотришь, то там нет никаких смыслов нового.
Про структуру та назву події
НЕИ (2): Очень важно название собрания — «Липа” или понедельник начинается в субботу». Тут присутствует семантическая игра вокруг липы: Липки — район в Киеве, липа — дерево, липа — как блатное обозначение фейка. Фейковость и разного рода манипуляции лежат в основе темной стороны нового еврейского искусства. Также есть приставка, которая связана с аллюзией на братьев Стругацких, немного переделанная на еврейский лад.
НЕИ (1): Для меня это очень важная книга. В самой книге есть три части: «Суета вокруг дивана», «Суета сует» и «Всяческая суета». Мне кажется, что это хороший код и дешифровка к тому, что происходит в новом еврейском искусстве.
НЕИ (2): «Липа” или понедельник начинается в субботу» имеет четкую хронологию и структуру. Я обозначал начало события с помощью совершенно мудацкого звона в колокольчик, по театральному состоявшемуся 3 раза. После этого за закрытыми дверьми происходил вывернутый наизнанку психоаналитический сеанс. Сеанс психоанализа длился около получаса. Обычный непримечательный сеанс, один из миллиона, которые происходят каждую минуту по всему земному шару. В конце произошел определенный сбой и мы увидели фигуру.
Появление обнаженной фигуры психоаналитика, ее предъявление участникам события — и есть кульминация. Он исчез, растворившись в человеческой массе.
НЕИ (1): В психоанализе, а особенно в том, к которому я принадлежу — лакановской школе — лежит структуралистская практика, основанная на языке. В нашем театральном упражнение главная героиня, Липа, впадает в психоз. Мой текст, который мы также представили, по своей языковой структуре совершенно другой. Он становится геополитикой, как будто говорит народ Украины за какого-то господина. Текст это отсылка к делезовской идеи: сумасшествие или бред — всегда геополитика.
Следующий ход — мужское тело психоаналитика было расписано означающими. Это уход в реальное: когда случается психоз, все затопляется, все становится будто под водой и подчинено словам невпопад. И самое интересное, что я заметил в конце — никто не стал на флаг, который являлся одновременно саваном, лежащем на полу и прикрывавшим пылесос. Он не был затоптан. В процессе был выявлен страх топтать флаг, хотя он был положен специально, чтобы быть испачканным.
В подражание Леониду Войцехову, написано сразу после скорбных новостей.
Эпоха не уходит в точное время, она перетекает из одной плоскости в другую, из старой данности в новую. Вы можете искать точки пересечения, если вам это нужно. Мне же всегда было важно найти границу, стать между. Там всегда можно быть невидимым, уйти в небытие, а значит в вечность. Каждый день теряю время, на носу 24 проекта, завязано больше 35 людей, и это если не считать их семей. Год совершенно неудачный, 8-ка на конце. В голове уже все давно пересеклось, писать на бумаге нет времени, люди начинают давать заднюю. Еще и угораздило мне попасть в эту столовую, тут одна свинина, а я Нахманец, мне нельзя, еще не дай Б-г какая-то Литовская морда увидит. Лёнчик умер, а я живой как никогда, потому что тут жарко в этой Затоке, и меня что-то все время муляет, я уже забыл что. Мерзкая столовая, еда, кстати, вкусная, я бы тут убрал все эти столы, отличное место под проект, перевез бы музей суда в этот ангар, а стулья бы и раздаточную часть в музее поставил, и всё бы стало на свое место. Эти пидарасы ничего не понимают, тут девочки с «вот такими губами», тут по-другому действовать надо, заходить с другой стороны. Интересно, как его похоронят? Как они меня достали этими всеми рассказами про это современное искусство, эти Малевичи, я уже не знаю, куда от них деться. Ещё перед смертью сходить на такую ужасную выставку. Отбивную с сыром и макароны, полить подливкой. Как меня занесло в эту столовую, помню, как мы с моим другом были в Каменец-Подольской крепости, там ещё через ручеёк на горе большой крест стоит. Говорят, что именно в этом месте Кармелюк был убит из засады шляхтичем Рутковским; по преданию — не пулей, а серебряной пуговицей. Мы такого не подымали, человек Тицианом торговал, а я тут в этой столовой. В момент размышлений ко мне подходит маленькая девочка, и тут я вспоминаю про свою клиентку, ведь я на съезде психологов, клиентка все время говорит про папу, мол он злой, осуждающий, только кричал и ругался. А он талантливый, юмористичный, понимающий, да еще и с красивыми глазами. А причем здесь Каменец-Подольск. Вспомнил, так вот тот друг, с которым мы были в Каменец-Подольской крепости, кстати, первого эшелона человек, всё время меня ругал, что мы там в херовой гостинице остановились, а приехали по серьёзному делу. Мол серьёзному делу — серьёзная гостиница. А я тут в этой столовой, как-то не к лицу. Вот ревностно как-то к нему относились все, бежать по вертикали сложно. Умер от сердца, не выдержало, третей ДАДЕ не бывать, последний проект.
